"И, дѣйствительно, Кончакъ, въ породѣ своей, былъ отчасти декадентъ.
Благородство сенъ-бернарской расы достигло въ немъ своего предѣла и создало организацію страшно нервную, утонченную, уже направленную къ вырожденію. Знатоки-собачники пророчили мнѣ, что Кончакъ недолговѣченъ. Они оказались правы. Роковая болѣзнь, которою кончаютъ свою жизнь почти всѣ сенъ-бернары, параличъ заднихъ ногъ, начала обнаруживаться у него уже на третьемъ году жизни. Послалъ я его съ одною барышнею,-- не тою, которой онъ руку прокусилъ, съ другою,-- къ ветеринару въ лѣчебницу для домашнихъ животныхъ.
А премудрый врачъ этотъ, любезничая съ барышней, вздумалъ предъ нею хвастаться своимъ заведеніемъ, и оба ничего умнѣе не нашли, какъ осматривать чумное отдѣленіе. Кончакъ возвратился домой, зараженный повторною чумою. Съ недѣлю перемогалъ болѣзнь, только худѣлъ и хирѣлъ.
Потомъ свалился и уже не поднимался. Чума пала ему на кишки. У него отнялся задъ, надо было переносить его на подстилкѣ. Въ то время мы жили уже на Петербургской сторонѣ, въ особнячкѣ съ садомъ. Вынесли мы бѣднаго Кончакиньку въ садъ и положили подъ липою. А онъ все понимаетъ и чувствуетъ, что смерть къ нему близка, и боится, и въ глазахъ его ужасъ и скорбь, а молчитъ, не плачетъ. Я сѣлъ около его головушки, а онъ мнѣ изъ послѣднихъ силъ руку лижетъ. Такъ и сидѣлъ я подлѣ него, пока не замѣтилъ, что его подъ Новый годъ, уже подергиваетъ агонія... Видѣть, какъ онъ превратится въ бездыханный трупъ, не достало силъ моихъ. Убѣжалъ я къ себѣ въ кабинетъ и горько заплакалъ. Да такъ и сидѣлъ, пока ваша мама не пришла мнѣ сказать, что Кончакъ померъ. И она такъ же плакала. И хотя многіе люди возмущались, что мы такъ горюемъ по собакѣ, но намъ нисколько не было стыдно, потому что мы потеряли въ Кончакѣ лучшаго и вѣрнѣйшаго друга, а развѣ его вина, что онъ уродился о четырехъ ногахъ, безсловесный и мохнатый?.. Какъ сейчасъ помню, что въ тотъ печальный день пріѣхалъ ко мнѣ обѣдать В. М Дорошевичъ и въ дверяхъ встрѣтился съ тѣломъ Кончака, которое уносили зашитымъ въ парусину.
"Хотя Кончакъ имѣлъ всѣ наклонности закоренѣлаго холостяка и смотрѣлъ на дамъ своей породы съ большимъ презрѣніемъ, однако въ послѣдній годъ жизни мы его женили. Супругу его звали Динорою, а короче Норою и Норкою. Великолѣпная была собака, здоровенная, помѣсь сенъ-бернара съ леонбергомь, сама бурая, а голова и морда черныя, какъ уголь, и среди угля горятъ два престрашные рубиновые глаза. Взглянуть: ухъ, свирѣпа! Рычать и лаять басомъ была тоже несравненная мастерица. А на самомъ дѣлѣ, безобиднѣе и кротче ея не найти было твари на свѣтѣ. Но о ней и дѣтяхъ ея съ Кончакомъ я вамъ разскажу когда-нибудь особо. Прелестные щенки были. Ихъ у меня такъ и расхватали и развезли въ самые различные края свѣта. Одного взялъ Шаляпинъ въ Москву, другого писатель Павловскій въ Парижъ, третьяго пѣвецъ и пѣвица Кедровы -- въ Малороссію, четвертаго Суворинъ -- тоже куда-то вдаль, а пятому пришлось быть завезеннымъ мною въ Восточную Сибирь, куда меня вскорѣ сослалъ бывшій царь Николай II.
"Кончакъ оказался совсѣмъ не нѣжнымъ родителемъ. Напротивъ. Къ потомству своему онъ полюбопытствовалъ подойти лишь однажды. Посмотрѣлъ на звѣздочку щенятъ, сосавшихъ громоподобно рычащую мать, понюхалъ и прочь пошелъ, сморщивъ морду въ мину безусловнаго отвращенія. А когда мы подносили ему щеночковъ, онъ отвертывался отъ нихъ съ такимъ же оскорбленнымъ видомъ, какъ отъ стакана съ виномъ. Вообще, по-моему, Кончакъ не любилъ своей братіи, собакъ. Его тянуло къ людямъ, съ ними онъ чувствовалъ себя лучше. И человѣческаго было въ немъ столько, что иной суевѣръ почелъ бы его оборотнемъ.
"Много было потомъ у насъ собакъ,-- и хорошихъ и любимыхъ,-- но Кончака ни одна не замѣнила. И ужъ такъ я радъ, что хорошій художникъ, H. Н. Кравченко, написалъ его портретъ въ самый расцвѣтъ красоты и силы. А во снѣ я даже еще недавно Кончака видѣлъ. Будто взялъ онъ меня зубами за правую руку,-- любимая его ласка,-- и повелъ ходить по какимъ-то длиннымъ бѣлымъ заламъ. А самъ, какъ при жизни бывало, все сжимаетъ да сжимаетъ руку, не кусая, и по мѣрѣ того, какъ сжимаетъ, все выше и выше поднимаетъ голосъ: пѣть-то ему хочется, а не умѣетъ, ну, такъ хоть скулитъ нѣжно и ласково... Въ оны дни онъ меня этакъ часами битыми водилъ по квартирѣ, особенно, когда замѣтитъ, что я огорченъ и не въ духѣ..."
-- Ну, вотъ, дѣти, я исполнилъ ваше желаніе: разсказалъ вамъ все, что вспомнилъ о своемъ четвероногомъ другѣ. Если не соскучились, если помогъ я вамъ скоротать вечеръ Сочельника,-- то и слава Богу! А теперь -- ну-ка, поскорѣе въ постельки да и спать!
"Нива", No 1, 1918