........... В подобных условиях, какую жизнерадостность ни развила бы в человеке свобода, может ли ее энергия перейти в действие? Сколько бы ее ни было, она осуждена на статическое, "скрытое" состояние, вроде скрытой теплоты без разрешения в динамику.
.............................................................................................
А будто этого разрешения в динамику самим шлиссельбуржцам и не требовалось, - глубокая неправда. Напрасно г. Л. Войтоловский обобщает для шлиссельбуржцев слова М. Фроленко, что "боязнь толпы заставляла еще долго и мучительно избегать общения с живыми людьми". "Не всех!" [Это восклицание в кавычках опять принадлежит шлиссельбуржцу.] Этому субъективному показанию нельзя давать объективного распространения. Живые факты показывают обратное. Многие ли из шлиссельбуржцев по своем "воскресении" остались вне общественно-политической жизни в новой России или "равнодушными" к ней? А почему же двое из них уже снова попробовали опостылевшей тюрьмы, а один значится в числе обвиняемых по одному из последних политических процессов? Почему отношение русской эмиграции к проживающим за границей В.Н. Фигнер и Г.А. Лопатину отнюдь не показывает, чтобы она видела в них образчики "угашения в себе коллективного инстинкта" путем "добровольного самооскопления?.."
Смерть Людмилы Николаевны Волькенштейн во время известных "беспорядков" во Владивостоке, покойный Караулов в Государственной думе - громкие свидетели того, как сомнителен тезис г. Войтоловского. А сколько можно было бы насчитать свидетельств тихих, безмолвно-деятельных, не подлежащих оглашению... Если бы г. Войтоловский говорил о физической усталости шлиссельбуржцев, - полагаю, что он был бы прав в отношении даже наиболее крепких и хорошо сохранившихся. Приглядываясь к этим людям, мне всегда казалось, что большинство из них, в возбуждении воскресением своим, даже не сознает, насколько оно утомлено борьбою с шлиссельбургскою могилою и как много сил в ней истратило. Но когда этой физической усталости хотят придать значение нравственного умертвления, протест сам бежит с языка. Сфера политическая окружена в русской печати такими условиями, что нельзя в ней сказать всего, что следовало бы. Но взгляните на другие области интеллектуального общения - в науку, в литературу, в публицистику. Г. Войтоловский сам напомнил имя необычайно подвижного и общительного Н.А. Морозова. Имя И.Д. Лукашевича менее шумно, ибо строго научная деятельность его как геолога более кабинетна и специальна. Но еще недавно этот шлиссельбуржец издал три тома громадного труда о "Неорганической жизни земли", встреченные всеобщим вниманием и лестными отзывами специалистов [В настоящее время премирован Академией наук.] И тот самый М. Новорусский, которого г. Войтоловский приводит в пример чуть не совершенного разочарования в свободе и жизни, в результате потери "коллективного инстинкта", - этот самый Новорусский оказался большим мастером говорить с массами в качестве научного популяризатора: редкий талант у нас в России! А какою блестящею стилистикою оказалась и какое публистическое дарование явила, по воскресении своем от "шлюшинского гроба", Вера Фигнер!
Словом, с основным положением г. Л. Войтоловского, что "каждая отдельная личность как бы рвется навстречу всему человечеству", и "человечество движется в сторону всех своих сил", - вряд ли кто не согласится, ибо это азбука коллективного процесса. Но отрицательный пример, выбранный им в основу своего "доказательства от противного", весьма неудачен, произволен и ошибочен. Настолько же ошибочен, как латинская цитата, которою г. Войтоловский хочет суммировать свой гимн коллективу: "Homo sum et nil humanum mihi proprium est", - что, по мнению г. Войтоловского, значит: "Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо".
Смею уверить г. Войтоловского, что если бы существовало в латинской литературе такое "старое, гордое изречение", то оно обозначало бы как раз обратное: "Я человек, и ничто человеческое мне не свойственно".
Но такой бессмыслицы никто из латинских авторов не говорил. По-видимому, г. Войтоловский имел в виду извстный стих Теренция: "Homo sum: humani nil a me alienum puto".
Это вот действительно будет обозначать: "Я человек и не почитаю себе чуждым ничего, что свойственно человеку". A proprium, это из другой оперы и совсем наоборот. Ибо: "Verba aliena opponuntur propriis" [Высказать слова души и за правду отдать жизнь (лат.).].
* * *
P. S. Г. Войтоловский счел нужным ответить на это указание следующими строками: