Иногда Блоху приводило в ярость тупое лицемерие её кусательных коллег, и, в мстительном негодовании она бросалась на кого либо из насекомых-Молчалиных и закусывала его на смерть. Тогда прочие бежали, кто куда горазд, но, удирая, не забывали кричать друг другу:
-- Вы видели? Она уже бросается на своих! Ну, не правду ли мы говорили, что у неё нет никаких принципов?
А пальцы надвигались...
-- Да, помогите же мне, чёрт вас возьми! -- в бешенстве говорила Блоха кусательным насекомым. -- Ведь свои же мы, наконец! В одной каторге-то маемся!
Но они отвечали:
-- То есть, как вам сказать? Конечно... хотя... впрочем... однако... мы, собственно, никогда не были одного лагеря. А затем, видите ли, ведь вы, говоря правду, сами виноваты. Такая беспринципная неосторожность... Нет! Нет! Будь, что будет! Мы умываем лапки и утираем щупальца. Ибо, если мы примем вашу сторону против пальцев, то боимся, не посыпали бы нас всех персидским порошком.
И увидала Блоха, что стоит она на белом свете одним-одна, одна-одинёшенька, и осенил её дух отчаяния. И выпрямилась Блоха, и возопила она во весь свой блошиный голос:
-- Коли так, погибни, душа моя, с филистимлянами!
И сама бросившись прямо на грозные пальцы, принялась кусать и язвить их, так что пальцы завизжали, покраснели, распухли, болезненно щёлкая дружка о дружку верхними суставами. А Блоха неистовствовала и, гордая своим предсмертным азартом, воображала, что она -- Самсон.
Но то продолжалось лишь одно мгновение. В следующее -- Блоха, как маковая росинка, чернела в карающей руке между перстами большим и указательным...