-- Беспринципный и легкомысленный!
Другой Клоп скрипит, -- Пётр Иванович -- из другой щели:
-- Из-за её беспринципной неосторожности и мы все рискуем в ответ попасть, под персидский порошок этот... фи! для клопа с возвышенными чувствами -- abominable!.. Я понимаю: кусать. Я сам кусака, это наше назначение -- кусать, мы, nous autres punaises, не можем не кусать. Но -- знайте же меру, mes chers! Уши выше лба не растут. Кусай, но кусай по чину!
-- Золотые ваши слова, Пётр Иванович! -- восторгались насекомые, а Иван Иванович из молчалинского дивана одобрительно откликался.
-- Верно-с. Кусать кусайся, а табели о рангах забывать не моги. Вот, скажем к примеру, живём мы с вами теперича на куфне у господ Звездинцевых и Бога за своё благодушество хвалим. Так уж я и знаю свой термин: в господскую спальню не ползу. Потому имею соображение. Коль скоро я, заползши в перину к господину Звездинцеву, растерзаю его плоть, явится это ощущение для господина Звездинцева новым, непривычным, неожиданным. И, -- от новости, пробудясь, -- может господин Звездинцев меня, в испуге, прихлопнуть ладонью, и останется от меня мокренько. А если господин Звездинцев меня не прихлопнет на месте, то завтра по утру, пия кофей, всё же непременно скажет своей супруге: -- Душенька! в прошедшую ночь что-то ползучее меня пренеприятно кусало. Должно быть, у нас клопы развелись. Распорядись, чтобы люди хорошенько вытрясли перину и посыпали её персидским порошком. Стало быть, помимо меры, лично против меня, клопа Ивана Ивановича, направленной, получится ещё мера общая, преследующая цель истребления всего клоповьего рода, чрез персидский порошок. Так ли я говорю, или не так-с?
Насекомые безмолвно, но восторженно лапкоплескали. Иван Иванович Клоп самодовольно продолжал:
-- Вот почему я, жалея себя и весь клоповий род, никогда не кусаю ни господ Звездинцевых, ни барченка Вово, ни барышню Бетси, ни родню их, ни гостей их, ни даже камердинера Фёдора Ивановича, горничную Таню и франта-лакея Григория, хотя у них и кожа тонкая, и кровь вкуснее, наигранная от сладкой пищи. Но демократически выжидаю, покуда уснут кухарка Лукерья или друг её, Старый Повар, и тогда, спустясь на них из щели, кусаю и сосу в полное удовольствие. Это и питательно, и вкусно, и безопасно. Потому что кухарка Лукерья и Старый Повар -- люди простые, едят пряники неписанные. Они привыкли служить пищею клопу, они почти готовы видеть своё провиденциальное назначение в том, чтобы клоп их ел. Вот-с. Оттого я, Иван Иванович Клоп, и живу, сыт, жирен и благополучен, что знаю, кого позволительно кусать-с и когда кусать-с. А Блоха... Нет, она себе шею сломит! Высоко прыгает Блоха! Легкомысленна Блоха! Легкомысленна и беспринципна!
И вторил хор:
-- Легкомысленна! дерзка! беспринципна!
-- И себя погубит, и других под персидский порошок подведёт!