Но расстреляли совсем не по тому делу, которое привело ее в тюрьму, а по тому, к которому она не была причастна ни сном, ни духом - ни в лицах, ни в фактах, ни в словах, ни в месте, ни во времени. Расстреляли только потому, что лживую драму "Таганцевского заговора" надо было заключить эффектным кровавым финалом, щегольнув перед напуганной интеллигенцией и озадаченной Европой возможно большим количеством жертв.
Всякая смертная казнь гнусна. Но быть казненным за свое дело - тут есть хоть утешение героического миража. Но умереть по прихоти кровавых клеветников за какую-то сплетенную ими, совсем постороннюю и неведомую тебе небылицу в лицах, быть оболганною даже перед лицом смерти и под пулею палача знать, что ложь всползет змеей и на твою могилу... Какой беспредельный ужас унижения для сознательной жертвы! какой беспредельный, из отвратительнейшей адской грязи и помоев составленный позор для изобретательных палачей.
IX
-- А скажите мне, - начал Урицкий тоном почти дружеской укоризны, такой мягкой, точно он безупречный, а я согрешивший член какого-то общего товарищества, - скажите: вы все еще продолжаете держаться того же мнения о Раковском, как писали о нем в Италии?
Надо знать, что визит Раковского в Италию пред ее вступлением в мировую войну сопровождался колоссальным скандалом. Итальянцы поняли его антимилитаристическую пропаганду как германский подсыл для разложения армии и военнообязанных рабочих, - опыт, который впоследствии так блистательно-позорно удался большевикам пресловутого "запломбированного вагона" в нашей злополучной Федоре-России. Но в Риме господина Раковского раскусили столь же быстро, как предшествовавшего ему Зюдекума. Раковский пробыл в Италии всего несколько дней и стремительно быстро уехал. Циммервальдцы усиленно распространяли слух, будто его выслало правительство. Это неправда. Он должен был бежать от общественного негодования и газетной травли, беспощадно разоблачавшей всю подноготную международного авантюриста - "болгарина, от которого болгаре отрекаются, как от румына, или румына, от которого румыны отрекаются, как от болгарина". По адресу г. Раковского сыпались аттестации в выражениях, едва терпимых газетного бумагою. Я тогда обслуживал покойное московское "Русское слово" телеграфного корреспонденцией из Италии и, конечно, передал в свою газету всю трагикомическую эпопею этого циммервальдо-бюловского "покушения с негодными средствами"... Вот об этом-то и спрашивал меня теперь Урицкий. Я отвечал вопросом же:
-- А разве Раковский сделал с того времени что-нибудь для того, чтобы можно было переменить о нем мнение?
Урицкий насторожился:
-- То есть?
-- Я хочу сказать, что против него были выдвинуты не слухи, не сплетни, но прямые, открытые обвинения, которые требовали прямого же, открытого опровержения... Не только в печати, но если бы это были клеветы, то даже в судебном порядке... Он ни тогда, ни после ничего доказательного в опровержение не выставил, а голословные отрицания, хотя бы и с примесью ругательств, не убеждают.
-- Да ведь кто же его обвинял! - нетерпеливо воскликнул Урицкий. - Буржуазная пресса, националисты, милитаристы, патриоты... Как вы могли им поверить?