-- Да вы что смеетесь? Сколько, по-вашему, у меня денег?
-- Не считал, но -- предположительно -- несколько миллионов.
-- Тридцать тысяч.
Теперь уже я на него уставился изумленно. А он, довольный эффектом, даже языком прищелкнул.
-- Да, тридцать тысяч, только и всего, собственно говоря. Не верите?
-- Помилуйте, Алексей Сергеевич, да, я думаю, через кассу "Нового времени" в одни сутки проходит больше тридцати тысяч.
-- Касса "Нового времени" и есть касса "Нового времени" -- это вздор, собственно говоря. А вот есть у меня -- вон в том шкапу -- тридцать тысяч, заработанных и отложенных мною в самом начале дела. Эти мои. И я из них сам никогда ничего не беру и другим никому не дам. Это вот мои. А то все -- дерьмо собачье, собственно говоря!
Выдержка "никому не дать", однако, и в этой исключительной кассе ему не совсем-то удавалась. Как ни курьезно, но этот широко щедрый, чтобы не сказать -- расточительный, человек настолько любил свое маленькое сбереженьице, что иногда поздно ночью, покончив все редакционные дела и свидания, открывал заветный шкапик, чтобы в уединении полюбоваться своим тощим сокровищем и доставить себе удовольствие ревниво пересчитать его. Однажды за этим интимным занятием застал его опозднившийся в редакции сотрудник Аполлон Николаевич Черман (в беллетристике А. Чермный -- автор превосходных морских очерков и рассказов).
-- Чего вам?! -- изумился Алексей Сергеевич.
Черман принес ему какую-то запоздалую корректуру, но -- сам рассказывал -- при виде открытого шкапчика и старика в роли "скупого рыцаря" с наличными в руках осенился внезапною блистательною мыслью и смиренно произнес: