У всякого общества есть своя мифология и свой легендарный эпос. Русское общество, развиваясь в цепях бюрократической цензуры, накопило подспудной мифологии и легенд больше, чем всякое другое, и продолжает копить, и вряд ли скоро кончит. Короткие прорывы более или менее свободной мысли и слова -- пятьдесят лет тому назад, на рассвете "великих реформ" и в 1905--1907 годах не успевают озарить огромные кладовые этих драгоценных накоплений до глубины и дальних углов. Но в смутном мерцании полегчавшей цензуры все же выдвигается тогда из подпольного мрака десяток-другой теней вчерашнего прошлого, которое до сего дня оставалось "подобно истории мидян, то есть темно и баснословно". Пресловутые дни свободы особенно торопились брызгать живою водою на эти дорогие, таинственные трупы, словно предчувствуя, что недолог срок дан для их чародейства. Закричит петух реакции, захлопнутся разверстые гробы, и кто из мертвецов не успел воскреснуть, останется в могильной тьме опять невесть на сколько лет. Предчувствие не обмануло. Великолепный журнал "Былое" -- главный орган воскрешений вчерашнего прошлого -- по воле петербургского градоначальника приказал долго жить: сигнал, что на революционную историю опять опускается густая завеса "мрака времен", исследование уступает место мифу, лица обращаются в призраки и сновидения.

Нельзя не поблагодарить от души С.А. Венгерова и редактируемую им "Библиотеку Светоча" за то, что они успели предупредить зловещий петушиный крик литературною материализацией такого важного исторического привидения, как С.М. Кравчинский-Степняк. До сих пор -- знаменитейшее произведение Степняка -- "Подпольная Россия" было известно русской интеллигенции больше по заглавию и заграничной славе, чем в запретном тексте своем. А Степняк-беллетрист -- уже совершенная новинка для большой публики. Мне случалось знавать людей, которые не хотели верить, чтобы грозный Степняк, убивший Мезенцова, фанатический теоретик и практик народовольческого террора, писал романы, повести и драмы, в которых революция теснейше соседствует с идиллией. Казалось странным, что энергический рапсод "Подпольной России" мог знать, как и всякий другой поэт, наслаждение "вдохновений, звуков сладких и молитв". Конечно, молитв особых, рожденных не в церквах под колоколами, не в молельнях раскола, не в синагогах, не в мистических лабораториях философской религии. Нет: молитв, вышедших из глубины зрело выношенного социально-политического идеала, излившихся из заповедей исторического материализма, но все-таки молитв: страстных, патетических, полных веры и упования. У кого есть вера в будущее, у того есть и молитва в будущем, -- да приидет царствие его, этого самого будущего, в которое веришь. Молитва-пророчество, молитва-проповедь, молитва-призыв. Такою молитвою звучит у Степняка последняя часть великолепной "Сказки о копейке", впервые появившейся теперь в легальном издании, но давным-давно признанной на русской "левой" одним из перлов памфлетической литературы освободительного движения.

Естественно, что человек, способный проникнуться своею идеей до превращения ее в религию, должен стать необыкновенно чутким к параллельным религиозным напряжениям в обществе ближних своих, -- независимо от того, поскольку напряжения эти ему симпатичны или антипатичны. Степняк -- автор романа "Штундист Павел Руденко". Роман этот написан для англо-американской публики, автор должен был до известной степени считаться в творчестве своем с требованиями издателей и вкусами буржуазного рынка, который -- весьма невысокого уровня по интеллекту и более чем сереньких этических требований. И тем не менее вряд ли кому-либо в художественной русской литературе удавалось схватить и выразить дух и энтузиазм штунды с большею красотою, глубиною и страстностью, чем передал все это Степняк. Сам человек идеи, возведенной в религию, он чутьем понял религиозную бурю штундистского крестьянства. И настолько увлекся ее картинным обаянием, что, как художник, даже совершенно позабыл, что он-то сам, Степняк, не со штундистами, а всецело на стороне исторического материализма Валериана, которого штундисты почитают антихристом. Книжно глаголящий Валериан этот вышел у Степняка мертвым и азбучным резонером, а штундари -- пророк Лукьян, Павел Руденко, его мать -- оказались образами осязаемой, здоровой плоти и крови: каждого -- "хоть пощупай, -- жив!" Другого своего, уже не измышленного и несравненно более известного, Валериана в "Подпольной России" Степняк написал куда лучше. Вдохновенная характеристика В. Осинского -- это погребальный марш Бетховена, перелитый из звуков в слова. В ранней юности моей я слышал, как Лауб играл "Элегию" Эрнста -- в вечер, когда пришла телеграмма о смерти Эрнста. Скрипка друга рыдала о смерти друга звуками песни друга. Вот такое впечатление оставляет и характеристика Осинского, написанная Степняком.

Способность Степняка к "сладким звукам" и прирожденная ему потребность в них поражает нового читателя еще более молитвенных экстазов СМ. В начале каждого тома Венгеровского издания вы видите прежде всего хмурое и грозное лицо Степняка, словно самим роком предназначенное символизировать революционный террор в какой-нибудь демократической феерии будущего. У Степняка физиономия не только характерная, она -- типическая. Эта скомканная маска мясных бугров, -- без единой правильной черты, прекрасная в своем безобразии, одушевленная знаками упрямого рабочего ума и воли, пылкой, твердой и ковкой, как раскаленное железо, -- сразу говорит вам о натуре глубокой, страстной, фанатической и -- насквозь добродушной. Фанатической -- хоть сейчас на костер, добродушной -- до голубиной нежности. Если бы Степняка одеть в полукафтанье и скуфейку, он был бы превосходною моделью для художника, чтобы написать протопопа Аввакума -- великого религиозного бунтаря старой Руси. Это -- люди разной деятельности, но одного закала и духа: оба "нежная сталь". Читая Степняка, -- а он же к тому еще, превосходно знал Священное писание и свободно и ловко передвигает полемические тексты, -- я все поминал пустозерского мученика... "Протопопица на меня, бедная, пеняет, говоря:

-- Долго ли мука сия, протопоп, будет? И я говорю:

-- Марковна, до самыя смерти.

Она же, вздохня, отвещала:

-- Добро, Петрович, ино еще побредем!"

Автор "Подпольной России" -- биограф товарищей, из которых лишь одного Клеменца судьба помиловала от трагической участи погибнуть на эшафоте или в муках каторжной тюрьмы. Страница за страницею смотрит Степняк в глаза ужасам, но черпает в них лишь новые и еще более страстные экстазы, которые заражают собою и покоряют себе взволнованного читателя силою неотразимого убеждения. Подобно протопопу Аввакуму, Степняк -- фанатик без иллюзий, честный, трезвый, здравомысленный реалист, который не обманывает людей миражами, что -- сегодня потерпи, а завтра с утра -- уже на твоей улице праздник. Подобно Аввакуму, он не имеет для паствы своей никаких иных приманок, кроме мученического венца. Подобно Аввакуму, он весь -- пламенная вера, что жизнь -- не более как длительная жертва за спасение человечества, и, кроме радостей жертвы, нет других настоящих восторгов у человека: подвиг -- без передышки, отдых дает только гроб.

-- Михайлович, долго ли мука сия будет?