-- Родина, до самыя смерти.
-- Добро, Михайлович, ино еще побредем.
В смешении идейного фанатизма с природною нежностью и мягкостью характера обычно таится трагедия людей, пришедших в мир с призванием борьбы. Огромное большинство мягкосердечных борцов в трагедиях этих застревает на ступени гамлетизма и разлагается в его миражной красоте, не совершив своего призвания, умными словами и тонкими мыслями подменив предназначение действия. Но когда такому "голубю кротости" удается взвиться выше гамлетизма с его "сладкою привычкою в жизни", то история человечества освещается энергией Дон Кихота; рождаются протопопы Аввакумы и Степняки. С.М. Кравчинский рассказал нам свою политическую автобиографию в романе "Андрей Кожухов". Читать его следует, держа под руками как справочный комментарий "Подпольную Россию". Ее страницы помогут читателю, слабо знакомому с историей освободительного движения, дешифрировать в "Андрее Кожухове" много намеков, псевдонимов, условных описаний, переставленных в месте и времени или комбинированных по беллетристическим требованиям, из разности воедино действительных происшествий. В автобиографическом романе Степняка лишь покушение на Мезенцева заменено покушением -- кажется -- Соловьева. Остальные революционные подробности тождественны с рассказами и намеками "Подпольной России". На фоне революционной грозы Степняк пишет легкими тонами прозрачной акварели серию мужских и женских влюбленностей, полных такой целомудренной нежности, такой чистой красоты, что смело можно сказать: после Тургенева никто уже в русской литературе не подходит к отношениям мужчины и женщины с большим к ним уважением и благоговением. "Андрей Кожухов" в любовном романе -- книга возвышенного рыцарства. Женщины Степняка, воистину, благоуханные цветы на ниве жизни. Сравнительно с ними Марианна в "Нови", Варвара в "Обрыве" -- неудачные отклики великих русских романистов навстречу новой женщине шестидесятых и семидесятых годов -- грубы и будничны. А -- ведь Степняк писал не обобщения вымысла, но портреты с натуры. Идеализация несомненна, но какие же благодарные и благородные оригиналы должен был иметь пред собою счастливый портретист, чтобы чувствовать себя вправе на риск такой идеализации, чтобы принимать на себя ответственность за ее правду и действительно сохранить в ней строгую художественность. В женских портретах "Андрея Кожухова" всего ярче сказывается, что Степняк, как беллетрист был учеником англичан. Кропоткин справедливо отмечает влияние на него школы Диккенса. Да "Андрей Кожухов" даже написан-то был по-английски. Русское издание -- посмертный перевод.
"Сладкими звуками" идиллии на лоне революции полон "Домик на Волге" -- милый рассказ, в котором сила энергически порывистого сюжета странно вплелась в наивную неумелость и первобытность повествовательных приемов. Русская литература почти не знает художественного "романа приключений", у нас не было ни Дюма, ни Сенкевича (в знаменитой исторической трилогии), ни Купера, ни Эмара. В Степняке чувствуются громадные задатки к созданию именно художественного романа приключений. В мастерстве ярко, быстро, эффектно рассказать "приключение", ввести читателя в среду так называемых сильных "ощущений", у него нет соперников в русском писательстве. Когда Степняк описывает прыжок с курьерского поезда, летящего на всех парах, обыск, вооруженную попытку освободить пленных товарищей, покушение и т.д., у читателя дух захватывает от волнения, невозможно читать это равнодушно, потому что в авторе чувствуется лиризм лично пережитых житейских правд, сказывается человек, который сам прыгал с поездов, сам пережил невесть сколько обысков, сам освобождал Войнаральского, сам покушался. Вы чувствуете искренность сильного ощущения и реальность его причины: книги Степняка в этом отношении похожи на "Записки Бенвенуто Челлини" -- самую богатую в мире художественную коллекцию сильных ощущений, рассказанных с простодушием человека, для которого они -- привычка, вторая натура. Начав читать книгу Степняка, трудно оторваться от нее раньше, чем и сам не заметишь, как очутишься на последней странице. Печорин увлекся "Пуританами" Вальтер Скотта и читал их всю ночь накануне дуэли с Грушницким; "волшебный вымысел" заставил его позабыть, что с рассветом он, может быть, ляжет мертвым от пули, приготовленной для него почти наверняка. Я перечитывал однажды "Подпольную Россию" в обстоятельствах, худших всякой дуэли, и волшебная правда этой книги настолько могущественно захватила мое воображение, что за ними на некоторое время и в самом деле совершенно стушевалась печальная обстановка личной действительности. Эта книга -- тризна Тиртея, поющая пред армией разбитых, но непобежденных.
И сам Степняк думал о себе, и в эмиграции твердо сложилось о нем такое мнение, что в числе жертв, принесенных им на алтарь русской свободы, надо прежде всего отметить художественно-литературный талант. С.М. сознательно душил его в себе до пожилых лет, потому что -- "не до того было". Произведения Степняка, доставшиеся нам, при всей увлекательности их, не более как запоздалые первые опыты и пробы таланта, который едва успел показать свои ростки и весь был еще в будущем, да так, не сказав своего настоящего, созревшего и законченного слова, и отошел в вечность.
Пробовал Степняк свои силы и в драматургии, но из этого опыта ("Новообращенный"), надо признаться, не вышло ничего хорошего. Пьеса написана в две краски -- черным и белым и совершенно лишена характеров. Это сценическое произведение староалександровского образца, мелодрама, отличающаяся от творчества Дьяченки, Чернышева, Антропова и т.д., исключительно тем условием, что на сцену выведены революционеры, действующие лица много толкуют о тайной типографии, третий акт кончается убийством чиновника государственной полиции и т.д. Словом, интерес "Новообращенного" обусловлен запретностью для театра среды, в которой развивается действие, а отнюдь не самим действием, ни вообще литературными качествами. Нигде и никогда у Степняка революционеры не бледны так и не схематичны, как в "Новообращенном". Пьеса сделана Степняком со всею неуклюжестью новичка, который хочет писать сценично и потому подражает "сих дел мастерам": выдерживает театральные амплуа, вводит "ради оживления" ненужные эпизодические куклы и т.д. Островский для Степняка -- будто и не существовал никогда, настолько первобытно и ирреально строит он свою драму. Очень может быть, что виною тому опять-таки английское влияние -- отразились мелодрамы народных лондонских театров, в которых "Новообращенный" был бы вполне на месте, пожалуй, даже и в наши дни.
Двухкрасочное писание черным и белым неизбежно в тенденциозном творчестве, как бы писатель ни старался сохранить авторское беспристрастие. Но нельзя не отдать справедливости Степняку, -- он не охотник малевать черта страшнее, чем тот есть на самом деле, для него совершенно достаточно черта в настоящую величину безобразий этого почтенного джентльмена. Степняк вполне способен отнестись даже к гонителю своей идеи sine ira {Без гнева, без пристрастия (лат.). }, как к объекту художественного наблюдения. Он знает, что не всегда у человека, делающего мерзкие дела, красуется на лбу ярлык -- "вот мерзавец". Примером художественной умеренности Степняка в черных тонах можно указать в "Штундисте" антипатичную фигуру консисторского инквизитора Паисия, командированного для борьбы со штундою. Автор меньшего таланта и беднее Степняка, одаренный чувством правды, не удержался бы, чтобы не изобразить этого Торквемаду в миниатюре вместилищем всех консисторских пороков, со взяточничеством и вымогательством на первом плане. Степняк избежал этой ошибки. Его Паисий -- фанатик, по-своему искренний; но он -- бездарный честолюбец и зол. Зол же оттого, что сознает свою ограниченность и старается возместить отсутствие полемического таланта нажимами неукоснительного усердия. У Степняка достаточно литературной смелости, чтобы не убояться даже такого, например, рискованного для тенденции романа шага, что в великолепной сцене пожара он вручает Паисию эффектную роль бесстрашного чудотворца -- спасителя пылающей деревни, отстаивающего ее от пламени, с крестом в руках и в обожженных ризах. Так что попрекнуть Степняка тенденциозным изображением лютого попа никакой ханжа не найдет в себе нравственного права, а тем не менее впечатление Паисий оставляет ужасное. Где отцы были Паисий, там из сыновей должны были выйти Илиодоры. Эта особенность Степняка -- не бояться сильных мест у врага и не стыдиться слабых мест у друга дорогого -- стоит как характеристика его постоянной боевой готовности, презиравшей самообманы и не чаявшей легких побед.
После благоговейного отношения к женщине, поэтические основы характера и таланта С.М. Степняка всего ярче просвечивают в его картинах природы. Народный быт у него слабее, потому что Степняк слишком еще связан был теми подражательными традициями "хорошего вкуса", которые являются проклятием каждого беллетриста, еще не нашедшего в себе достаточной самоуверенности, чтобы писать, не считаясь с господствующею школою века, как талант языку и перу подскажет, на риск, что "ты сам свой высший суд". Степняк как беллетрист не вышел еще из ученических страхов -- не успел освободить свою бытовую наблюдательность и речь от манеры и языка Гоголя. Особенно сказывается это в "Штундисте Павле Руденко", где автор, кстати, прикован к Гоголю обязательством украинского колорита. Его малороссы -- немножко как будто из труппы Садовского или Манько. Но когда Степняк пишет лес, воду, снежную степь, в нем сказывается человек, много лет дышавший воздухом "государыни-пустыни", бродивший в одиночку среди тайн ее, с глубокими своими думами, почерпнувший из нее тысячи идей и вдохновений и решительно никому в литературе не уступающий ни знанием ее, ни глубоким пониманием, ни любовным умением о ней рассказать. Описательная часть -- лучшая в "Домике на Волге". Картина леса и эпизод совы, поймавшей ежика, либо эпизод с волком во время снежного бурана в "Штундисте Павле Руденко" не испортили бы даже страниц "Записок охотника".
Нет никакого сомнения, что легальное собрание сочинений Степняка не в состоянии представить русскому обществу фигуру покойного революционера во всю ее величину и в всестороннем освещении. Боевая публицистика Степняка не может покуда явиться в русских "пределах досягаемости" без роковых рисков для издания и издателей. Но уже и за тщательное собрание беллетристики Степняка и, в особенности, за легализацию издания "Подпольной России",-- я повторяю, -- русская публика должна сказать С.А. Венгерову искреннее и громкое "спасибо". Степняк достоин и должен войти в библиотеку русских классиков, а изящное издание "Светоча", кстати, придает ему и приличную для того "одежду брачную". После ужасных серою неряшливостью своею женевских, лондонских и берлинских изданий Степняк, я думаю, сам себе не поверил бы, видя заветные труды свои свободно обращающимися в руках русской публики, да еще в таких опрятных, скромно-красивых томах. Нет никакого сомнения, что венгеровское издание сочинений Степняка встретит в публике широкое распространение и большой успех. И является оно как нельзя более кстати. Обществу с переутомленною политическою мыслью нужна освежающая, бодрящая быль. Литературе, которая в рабских извивах самоохранения унизилась до повального погружения в мистическую порнографию, нужно отрезвляющее предание, нужно сновидение стыда, перед которым содрогнулся когда-то щедринский Глумов. Лежнев в "Рудине" говорил о Покорском-"Станкевиче", что вспоминать о нем для человека, павшего в буржуазное одичание, все равно, что в душной и грязной комнате откупорить стклянку с драгоценными духами. Таким вот дезинфицирующим и бодрящим духом дышит на читателя и каждая страница Степняка. Это поэт гражданского долга, товарищеского любвеобилия и глубокого уважения к человеку. Он понимал себя и хранил свое достоинство на высоте, не многими достижимой, но жил -- весь -- для других, осененный красотою и величием простодушной, почти самой себя не замечающей жертвы. Светоч Степняка необходим в каждой передовой группе русского общества. Легализация его сочинений -- благодетельный дар для каждой обывательской библиотеки.