В широко распахнутых дверях нарядной, но весьма хаотической уборной,-- озаренный сзади ярким электрическим светом, огромный на пестром фоне развешанных по стенам юбок, верхом на венском стуле, как гусар на коне,-- сидел белый, с мохнатыми крыльями, ангел. В правой руке он любовно держал стеклянную кружку с красным вином, в левой -- дымилась папироса. Ангел курил, прихлебывал и деловито осведомлялся у стоявшего пред ним театрального рассыльного:
-- Как жена?
Рассыльный, печальный желтый человек с тяжелым рубленым шрамом через бровь вверх по лбу, улыбался благодарно, с тою почтительною фамильярностью, которая в отношениях между слугами и господами всегда свидетельствует, что первые уважают и любят, а вторые -- порядочные и добрые люди, и говорил сиплым басом:
-- Супруге моей, Марья Павловна, последние сроки выходят. С часа на час ждем.
-- Разродится -- крестить зови. Кумовья будем.
-- Без вас, Марья Павловна, не обойдемся! Разве возможно? Не оставьте милостью! В первый долг! Авось мы не хуже других.
Маша Юлович осушила свою кружку, передала ее рассыльному, вздохнула и изрекла:
-- Крестникам моим, брат Матвей, числа нет. Своими детьми Бог не благословил,-- так хоть чужих крещу. Страсть люблю крестить! У всех наших театральных крестила: у артистов, у музыкантов, у хористов, у капельдинеров... всесветная, друг, кума!
-- Что у тебя, Маша, денег на этих твоих крестников должно выходить -- помыслить ужасно!-- подал из уборной реплику сдобный голос Настасьи Николаевны Кругликовой.
Ангел пожал плечами, бросил папиросу на пол, кашлянул и плюнул.