-- Хорошо-с,-- как вам будет угодно. Исполню ваше желание и в совете более говорить за вас не буду. Но не боитесь ли вы, что таким образом пострадают ваши интересы?
-- О!-- говорит,-- в совете есть кому постоять за меня: я ученица Александры Викентьевны Светлицкой, и, следовательно, защитить мои интересы -- это ее право и обязанность...
-- Ну, Елизавета Вадимовна, позвольте откровенно сказать вам: Александра В икентьевна в совете ровно ничего не значит, директриса всегда и во всем против ее мнений, в репертуаре она -- нуль, ее защита скорее повредит вам, чем поможет. Если у вас нет в совете опоры более солидной, то поверьте: вы застрянете именно на придворных дамах, Инесах, Анитах, Мартах...
-- Что делать?-- отвечает.-- Я предпочитаю независимо работать в Инесах и Анитах, чем пробираться в Валентины и Виолетты по лесенке протекций. Мне -- лишь бы оставаться в искусстве! Я не честолюбива. И Инеса, и Анита хорошие тоже необходимы, чтобы опера слагалась в стройный ансамбль и давала публике истинно-художественные впечатления. Поверьте, что если я хорошо помогу вам какою-нибудь Инесою или Анитою, то я буду так же довольна, как если бы пела Валентину или Виолетту...
Ах, брат! тут уж я напускной мрачности своей и не выдержал: так это она мило, просто и искренно доложила, такая это святая правда, до того -- моя идея! Я сам себя всю жизнь так чувствую на сцене! Ничего я Наседкиной не сказал, а взял ее за обе ее мягкие лапки, крепко их пожал, поцеловал и с почтительнейшим поклоном отошел... И на душе у меня было хорошо, и в сердце радость: есть еще, значит, порох в нашей пороховнице, и не стоит искусство без новых искренних людей!.. Да не иссякнут источники живой силы! Да любят любящие, да творят творящие!
Сейчас, сейчас... Извини, брат: это я не тебе написал, но ответил нечаянно Анастасии Прекрасной, которая, проснувшись, изумлена, что я жгу электричество, когда в окна глядит белый свет...
Ну насчет артистического совета Елизавета Вадимовна шалит: поддерживать ее я не перестану, надо только попросить Мешканова и Светлицкую, чтобы не выдавали меня и держали язык за зубами. Но про Жанну д'Арк Мешканов в своем роде прав. Действительно, когда Наседкина говорила, был в ней божественный огонь, священная самоотверженность этакая... Жаль только, что -- при подобной психике восхитительной -- физику-то наша Жанна д'Арк имеет все-таки, увы, не шиллеровскую, но -- ни дать ни взять именно, как Pucelle d'Orieans {Орлеанская девственница (фр.).}, вольтерова толстуха, плод любви бродячего монаха и трактирной служанки. Посмотрим, посмотрим, что из нее выйдет. Давно уже никто в искусстве столько меня не интересовал!
Бордо мое допито, рука онемела от пера, а нервы успокоились: зеваю, хочу спать... Анастасия уверяет из спальни, что я не боюсь Бога и намерен кончить жизнь нищим, так как в прошлом месяце мы заплатили за электричество 32 рубля 80 копеек... Спасаю свою старость от сумы и посоха и ставлю точку. Прощай, брат милый. Будь здоров. Не забывай. Пиши.
Твой Андрей Берлога