-- Опять, значит, ограбишь город бенефисом-то? Шутка сказать: в прошлом году никак тридцать тысяч сняла с публики!
-- Уж и тридцать! Всего двадцать семь... и то двух соток не достало!
-- Газеты-то ругались-ругались, что Андрюшка с публики последнюю шкуру сдирает...
-- А пускай! Что мы -- на аркане, что ли, людей в театр тащим? У кого есть деньги и охота платить,-- милости просим, а нет,-- и не надо...
-- Нехорошо, Настасья! Дорого эта жадность твоя Андрюшке обходится. Косится на него публика за цены. Выходит, что на словах он один, а на деле другой: вроде как бы на лицемерие похоже. Целый год он все со студентами да курсистками о народе толкует и сам чуть не в босяках слывет, а -- подошел бенефис, и -- здравствуйте!-- в театре нет места дешевле трех рублей.
Настя спокойно возразила:
-- Я на нынешний бенефис хочу с пяти начать.
-- Ошалела?!
-- Ничего не ошалела, но -- как чует мое сердце, что это в остатний раз, должна я или нет о себе позаботиться, чтобы свою жизнь обеспечить? Я, Маша, в обыкновенные Андрюшины дела не мешаюсь. Я даже, можно сказать, изо дня в день страдаю, глядя, сколько капитала пропадает в нем без пользы. Если бы он меня слушался да в руки мои отдался, я бы его давным-давно вывела в миллионеры. Впятеро бы больше нынешнего получал! Ну не хочет, прицепился к своей Елене Сергеевне с Морицем Раймондовичем, любы ему его студентики да шлепохвостые девчонки,-- его глупая воля: сиди на голодном пайке!
-- Хорош голодный паек: три тысячи в месяц!