-- Поверь, у меня достаточно самолюбия, чтобы не довести себя до унижения быть в тягость собственному делу... Я не Светлицкая, Мориц,-- я Елена Сергеевна Савицкая! Да!
-- Ah! Wem sagst du?! {Ах! Кому ты говоришь?! (нем.)}
-- Тебе, милый мой друг и супруг, Мориц Раймондович,-- тебе, мой учитель, ценитель, последнее мое слово, высший мой авторитет в музыке за эти тринадцать лет!.. Ах, Мориц! Мориц! Да что же это?! Тринадцать лет работать трудом египетским, отдать в искусство все,-- честь, молодость, любовь,-- всю жизнь... для чего? Чтобы -- при появлении в театре первой же случайной девчонки с громким голосом -- ближайшие твои друзья первые поспешили тебе объявить: ступай вон! ты стара! ты больше никуда не годишься, очисти место для молодой, отдай ей свои роли, а сама садись в кассу и продавай билеты на ее спектакли...
И она в новом отчаянии заломила руки над головою, как в смертной, истерической тоске. Рахе, красный, встревоженный, со слезами на глазах, бросился к ней и усадил ее на мягкий диван.
-- Елена! молчи! Елена! ты не имеешь права так говорить! Ты будешь раскаивать себя, что оскорбляла нас! Я желаю тебе добра, Риммер желает добра, но ты не позволяешь говорить, не желаешь слушать... ты с ума сходительный!..
А дверь режиссерской раскрылась, как от вихря, и на пороге вырос красный, потный, лысый, торжествующий, радостный Мешканов.
-- Елена Сергеевна! Елена Сергеевна! Пожалуйте! Зовут!
Риммер издали показал ему кунак. Рахе взглянул с испугом. Елена Сергеевна сразу преобразилась в свою обычную ледяную маску.
-- Кто меня зовет? Куда зовут? -- сухо возразила она, стараясь не глядеть на режиссера.
Мешканов сообразил, что влетел не ко времени, и спустил тон.