-- И вы полагаете, что Наседкина будет великолепна?

-- Уверен.

-- Знаете, у нее, конечно, замечательные, роскошные, знаете, голосовые данные, но, знаете, ждать от артистки, которая всего лишь один месяц на сцене, и пела, знаете, не более пяти или шести спектаклей, чтобы она сразу создавала огромные драматические роли...

-- Да вы ее сегодня в "Валькирии" Брунгильдою слушали? -- крикнул Берлога.

-- Слушал. Очень была хороша, знаете. Но Брунгильда, Тамара -- это, знаете, возможно: тут имелись традиции и образцы. А моя опера, дурна ли она, хорошали, знаете, но -- совсем новая, никем не петая и не играная. Она требует самостоятельного творчества, ее нужно создавать без всяких прецедентов, примеров, тут нужна не хорошая копия, но оригинал. Это, знаете, ответственность нешуточная. Тут -- вся моя судьба. Надо, знаете, очень верить в артистку, чтобы поручить ей свое детище так наобум, как вы требуете... Наседкина слишком молода... У меня такой веры в нее нет.

-- Ну а я вам на это скажу, что потому-то и добиваюсь я Наседкиной для Маргариты Трентской, что и в Тамаре, и в Валькирии она именно ни на минуту не была копией... Господи ты Боже мой! Знаю я этих Тамар штук пятьдесят, по крайней мере, и -- кроме Наседкиной -- хотя бы одна из них на шаг отступила, хотя бы интонацию новую нашла против рутины, которую еще первые исполнительницы установили... Павловская, Рааб, Верни... "дела давно минувших лет, преданья старины глубокой"! Словно граммофоны ходячие! Наша Леля пела и играла Тамару изящнее всех,-- это что и говорить. Но только с Наседкиною я понял, что и Леля никуда не годилась, была не Тамарою, но лишь ангельской красоты барышнею, выряженною в грузинский костюм. Образованною барышнею, с чувствами, нервами, дневником, где-нибудь в шкафу спрятанным, с альбомом, с пианино, с моим портретом на письменном столе. А ведь эта чертовка -- всю роль вверх дном перевернула! Вы вспомните: дикарка, красивый, ласковый, сильный, грациозный зверь, безграмотная, первобытная, добыча гарема или терема, глаза -- одна животная красота без тени отвлеченной мысли, как на старинных иконописных грузинских портретах,-- и вся, в каждом жесте, взгляде, трепещет ждущим темпераментом... Суеверная, сладострастная, здоровая, молодая... Такой Тамаре, понятное дело, в монастыре должны демоны грезиться, галлюцинации безумные всякие, мечтания непроизвольных озлоблений плоти и одоления страстей. Она -- порченная от страсти, бессознательная истеричка, в которой пол бунтует против воздержания не по возрасту,-- знаете, вроде Соломонии Бесноватой, о которой был написан первый русский роман. В ту тоже все черти влюблялись, покуда ее не отчитал какой-то угодник. Черт-то, являющийся в фимиаме,-- для Тамары, как его Наседкина объяснила,-- не абстракция в халате сером, не романтическая идея ходячая, декламирующая хорошие стихи, но реальный, осязаемый любовник... желанный и неизбежный... Шепчет он, говорит: "Подожди, я приду..." И я жду жду давно... Кто б он был?

Вы вспомните! Ведь она это так говорила, что меня -- Демона, ждущего за дверью,-- и огонь опалил, и мороз по коже подрал. Я впервые всем нутром почувствовал, что Демон любит Тамару не только для словесного упражнения в отвлеченностях там всяких байронических, но хочет ее как женщину, ищет, чтобы она ему телом принадлежала, что он -- влюбленный, страстный, грозный инкуб... Я понял этот поцелуй их ужасный и смерть ее... и все, что у Лермонтова было так ярко, ясно и страстно, даже под вуалью цензурною, а в опере стало изрядною чепухою. Да-с! Наседкина не только сама новые пути обрела, но и мне указала. А вы боитесь, что ее не достанет на самостоятельное творчество!..

-- Пресса, однако, нашла, что Наседкина в Тамаре грубовата...-- несмело возразил Нордман.-- Пишут, будто она, знаете, сняла с образа Тамары всю идеализацию. Острят, что -- "опростившаяся Тамара"...

Берлога сурово покосился на него.

-- Пресса... Пресса...-- пробормотал он.-- Критика!.. Какая у нас, к черту, художественная критика? Кто? Где? Рутинер на рутинере, старые азы твердят. Мозги и нервы жирами заплыли. Им, гонорарным обжорам, до того лень думать об искусстве, что -- ежели стул на сцене стоит слева, когда они привыкли, чтобы справа, так и это уже раздражает: почему? как смели? Нарушение порядка! Новаторство! Измена традициям! Один Шмуль Аухфиш кое-что смыслит... ну так он -- молодчина! он за нас! Чем же вы смущаетесь?