-- Господин интеллигент! Вы -- интеллигент, я -- интеллигент, прошу, как интеллигент интеллигента...
Их было много и -- чем ближе к театру, тем больше. У подъездов театральных они не смели стоять, оттесненные жандармами, пешею и конною полицией. Но они, как шакалы по горным ущельям, рыскали в смежных переулках, выныривая из глухих пассажей и проходных дворов. Мрачные фигуры их, подобно кариатидам, сгибались по углам домов, всюду, где электрический свет поглощался мозглою тьмою мокрой ночи. Насупротив театра по тротуару они стояли и бродили десятками, будто -- бывало, в прежние времена,-- на церковной паперти или у кладбищенской ограды. Они просили повелительно, сами назначали монету, какую желают получить, и, если получали, то -- обыкновенно -- благодарили и тотчас же удалялись, уже не беспокоя других прохожих. Встречая же отказ, ругались крепко и -- тоже по-новому.
-- Какой же ты, чертов сын, студент, ежели в оперу ходить у тебя деньги есть, а голодному человеку пятака дать не можешь? После подобного твоего свинства выходишь ты белоподкладочный пес паршивый, а не товарищ!
-- Буржуй толстомясый! Чтобы те уши заложило в театре твоем! Туда же -- Берлогу слушать идет... с посконным рылом в суконный ряд!
-- Что-о-о? -- вздымался обруганный "буржуй".
-- Ничего, проехало. Подбирай, что упало.
-- Берегись, любезный! Участок недалеко...
-- А кулак у меня еще ближе.
-- Городовой! городовой!
Но городовые к таким стычкам спешили очень медленными ногами и обыкновенно приходили к месту действия -- лишь когда оскорбитель, все еще ругаясь, провалится, будто в трап театральный, в первые открытые ворота, чтобы переждать грозу в безопасном уголке темного двора.