-- Оглох? Не слышишь?-- бушевал перепуганный и обозленный обыватель.
А полициант медлительно и расчетливо лукавствовал:
-- Виноват, ваше высокородие. Так что позволил себе думать, не мастеровые ли на смех зовут, промеж себя шутят...
-- Ты не думать здесь поставлен, а за порядком наблюдать! Этак -- тут резать будут, ты не услышишь?
-- Храни Бог всякого, ваше высокородие. Как можно-с?! Опыт имеем.
Если оскорбленный жаловался околоточному или помощнику пристава, тот окидывал ленивого городового рассеянным взглядом:
-- Вавиленко! Ты что же, скотина?! Смотри у меня!
-- Вы, господин пристав, пожалуйста, не оставьте этого дела без внимания... Я не о себе хлопочу в данном случае: я слишком уважаю себя, чтобы обижаться на какого-нибудь босяка... Но вы сами понимаете: удобства публики... улица создана, я думаю, для всех...
-- Взыщу-с. Будьте благонадежны. Не попущу-с. Взыщу-с.
Но и не взыскивал, и попускал. Полиция боялась трогать эту странную, одичалую нищету, которая сознала, что ей уже нечего больше терять и ни в каком новом житейском изменении ей хуже быть не может.