К нему подошел -- почтительный и согбенный -- старичок-капельдинер, рассыльный при директорской ложе. Доложил, что Елена Сергеевна изволят быть в театре и очень просят их высокоблагородие лично пожаловать за кулисы в артистическое фойе, так как там-де у них происходит замешательство со студентами.
-- Бунтуют? -- внимательно и как-то весело оскалился полковник, тревожно вспушив великолепные свои усы.
-- Никак нет-с, но -- которое праздное собеседование...
Елена Сергеевна стояла среди артистического фойе, окруженная группою человек в пятнадцать. Синели воротники студенческих мундиров, тряслись черные змейки на кудластых женских головках, все лица -- бледные и красные -- пестрели возбуждением, сверкали неспокойными глазами. У Елены Сергеевны -- нарядной, праздничной, в черном, блестящем будто стальною кирасою, туалете, но бледной и усталой -- лицо светилось равнодушным холодом какого-то особого, презрительного гнева.
-- Вот -- сам господин полицеймейстер, господа,-- указала она на входящего Брыкаева.-- Полковник подтвердит вам, что в этом новом распоряжении дирекция не при чем. Следовательно, мне остается только выразить вам свое глубокое сожаление, что я бессильна удовлетворить вас, а вы уж будьте добры -- перенесите ваши объяснения в настоящую инстанцию...
-- В чем дело, господа? -- возгласил Брыкаев, официально улыбающийся, строго любезный, ласково настороженный.
Огромный, торговый, полустоличный город, в котором полковник Брыкаев свершает служебное течение дней своих, не нахвалится своим усатым и бравым полицеймейстером.
-- Где -- волки, а у нас -- отец!..-- восклицает о нем именитое купечество и в глаза, и за глаза.
Брыкаев это знает и любит свою репутацию. Когда он напивается пьян, то гордится и хвастает, что все обыватели -- его дети и живут за ним, как за каменною стеною.
В самом деле, он не свиреп по натуре и не чванлив, не жесток по карьере. Он так давно командует городом, что почитается уже местным старожилом. С населением его связывают сотни незримых уз -- интимных, неразрушимых, обязывающих к взаимосоглашениям и компромиссам. Как всякий чиновник, который спокойную доходность облюбованного теплого местечка предпочитает рискам честолюбивой карьеры, полковник пустил свои корни в почву города очень глубоко,-- даже до неразрывности. Полковник часто повторяет, и этому можно верить, что, если начальство переведет его на другой пост,-- хотя бы даже с значительном повышением,-- он подаст в отставку. Стяжая естественным притоком безгрешных доходов свыше сорока тысяч рублей в год, этот усатый философ созерцает с глубоким равнодушием, как даже весьма младшие товарищи обскакивают его по службе в наградах, чинах и назначениях, выходя в градоначальники, губернаторы, даже генерал-губернаторы, а он знай себе сидит сиднем, как полицейский Илья Муромец какой-то; и тоже чуть не тридцать лет и три года.