Не бойся погибнуть! Смерть -- начало жизни!
Огонь очищает! Умрем, чтобы победить...
Из нашего пепла Феникс воскреснет
И к небу пламенным облаком взлетит!
II
В то время как Нордман и Мешканов изучали рукопись о "Крестьянской войне", в режиссерском кабинете кипел горячий спор. Андрей Берлога -- огромный, вихрастый, нервный, в синеве по бритым щекам -- ходил по комнате, как лев встревоженный, ставя то на стол, то на стул, то на этажерку, то на полку книжную, то на бюро новые и новые столбики папирос, которые он забывал курить, и они бесполезно сгорали или угасали у него в руке. Мориц Раймондович Рахе -- чистый, опрятный, маленький, с симпатично некрасивым, пожилым лицом в кустах исседа-рыжей бороденки и редких волос, тоже музыкально лобатый, как Нордман, с глазами неопределенного цвета и выражения, завешанными непроницаемым спокойствием внешнего холода -- скрытым "не тронь меня",-- сидит, поджав ноги, на кожаном диванчике, будто мерзнет. Ежится, курит толстую и очень ароматную сигару и,-- всякий раз, что Берлога поднимает голос,-- Рахе посматривает на закрытые двери кабинета с очень заметным неудовольствием.
Берлога. Как тебе угодно, Мориц, но мое последнее и решительное суждение, что Елене Сергеевне не следует браться за эту партию.
Рахе. Лубезный Андрей, прежде на все, одолжай мне говорить тихо. Вы, певцы, immer {Всегда (нем.).} запомняете, что имеете поставленные голоса. Ти громляешь, как валторна. Мы не одни и не в лесу. Я весьма возможно даже, что Елена уже на театр. Одолжай мне говорить тихо. Я не желаю иметь eine grosse {Большую (нем.).} домашняя неприятность.
Берлога. Черт возьми! Друзья мы или нет? Товарищи мы или нет? Мы трое -- ты, я, Елена Сергеевна -- работаем тринадцатый год, как дружная тройка, съезженная в одной упряжке. Мы вместе боролись против старых рутин, предубеждений, насмешек, равнодушия толпы. Вместе переживали трудные минуты и скользили над пропастями краха. Вместе победили, пришли к успеху и создали этот театр. Слава нашей оперы гремит по свету, как единственной, которая сумела поднять лирическую сцену на высоту общественного дела. Неужели после таких двенадцати лет я должен прятать от вас свои искренние мысли и не могу сказать любимым, старым товарищам открыто и прямо в глаза: не делайте, братцы, того-то и того-то,-- оно у вас не выходит?!
Разе. Не можешь, Андрей. То есть -- можешь, но не надо.