-- Вот совсем так-то у нас на мануфактуре ревели бабы, когда провалилась забастовка... Четырнадцать покойников в сарай-то снесли... заревешь!.. Да. Бабы ревут, а фабрика-то идет, машины-то стучат, и горя им, подлым, нету...
Нежно-острые, точно иголочные уколы, высокие-высокие писки флейты piccolo (Малая (ит.).} входят в гармоническое нарастание тягучею, слащавою церковною мелодией...
-- Кирие, элейсон! Кирие, элейсон!.. (Господи, помилуй!.. (греч.).}
Звенят пронзительные голоса кастратов.
-- Кирие, элейсон!-- ксендзовски гнусит ответный гобой.
-- Кирие, элейсон!-- бряцает арфа серафимов.
-- Кирие, элейсон!-- звучит и рокочет могучий церковный орган.
Пришли утешители и золотят проклятие труца верою и правду страдания подслащивают упованием божества. Пугают и задабривают. Обещают радости и грозят гневом. Поют славу духа и сгибают тело на колена к подножиям святынь.
"Кирие, элейсон" завладело оркестром, растет и поднимается, как стройное и последовательное вспухание гигантской звуковой опары. Вся поверхность звукового моря -- торжествующее "Кирие, элейсон". Стоны померкли, почернели, ушли в бездну, в глубь земли, и ворочаются там, на дне Тартара, подобно падшим титанам, заставляя глухо рыдать то струну контрабаса, то пасть тромбона... И еще глубже и глуше -- словно тени вековых воспоминаний -- рушатся время от времени чуть слышные обвалы... И стучит назойливый хрип станков-фаготов... Предостерегающие ропоты встают из глубин моря. Дышат шахты от центра земли. А наверху праздник...
-- Кирие, элейсон! Те, Deum, laudamus! (Тебя, Боже, хвалим! (лат.).} -- торжествует ликующий оркестр -- tutti (Весь (ит.).}.