Наша молитва к Нему!
Вы молитесь устами -- мы молимся трудом!
Слава Ему, в труд к нам пришедшему!
Слава Ему, показавшему нам свет труда!
Широко, мощно и страстно лился голос Берлоги странными речитативами, которые всякий другой исполнитель, не он, сделал бы скучною гимнастикою интервалов. Правоверные рецензенты-классики с ужасом и любопытством считали еретические ноны и децимы, которые бросал им в пространство зала великий певец в быстром, скачущем, страстном разговоре певучими нотами. Это было -- как жизнь, как живая речь: взвизг и бурчание гневного спора, стон и плач негодования, гордая декламация победного исповедания веры, красота пылкого слова с открытой трибуны, шипящая тайна и шепот пропаганды, с угрюмою оглядкою на врага, который стоит за углом и чутко вытягивает подозрительное ухо. У Берлоги ожил и проникся мыслью каждый звук и знак Нордмана. В каждом тоне слышала толпа, что в том, что поется ей, нет ни момента напрасного, не продуманного, случайного, не выношенного глубоко-связным чувством. Каждая нота звучала и пела о творчестве могучего и мрачного гения, великим страданием своим взлетевшего бесконечно выше окрыливших его слов.
А гений лежал в кукушке, полумертвый, уткнув голову, как страус в песок, в колена Маши Юлович. Она матерински гладила его толстою ручищею своею по мокрым от лихорадочного пота косицам и приговаривала, как старая нянька:
-- Нишкни, батюшка, нишкни. Ничего, голубчик мой, ничего. Все будет хорошо. Вона -- как Андрюша-то в голосе... Ах, шут этакий! Аж -- мороз дерет по коже... Ну и чертила! На-ка! На-ка! Ведь это он "la" засветил, словно конфетку скушал... Вот так тип!
-- Кто ты? -- взвился со сцены робкий, счастливый, трепещущий девственною любовью вопрос Маргариты.
Ты не простой работник, нет.
Когда ты говоришь со мною,