Довольно держать заступ в руке!--
рокочет средними нотами величавый, спокойный речитатив Берлоги...
Хор нищих-патаренов окружил влюбленную чету. Будто солнце померкло и краски Поджио выцвели от их голодного, волчьего, фанатического воя:
Земля полна неправды,
Плывущей к небесам, как душный дым.
Он черной тучей одел чертоги Божьи,
И ангелы не в силах им дышать!..
Нордман плакал в своей кукушке и твердил утешающей Юлович:
-- Это -- моя песня о потерянной овце... Это -- когда у меня в горах, знаете, овцу волки съели... Если бы вы знали, Маша, как это горько мне было -- потерять овцу... И мужик, которому она принадлежала, знаете, был нищий-нищий. И он плакал, что пропала овца. Он, знаете, бил меня и плакал. Плакал и бил. И это ничего, совсем ничего, знаете, что он бил меня за овцу. Я знал, что он должен меня побить, потому что он бедный мужик, я не страдал, что он бьет меня. А вот -- когда, знаете, я воображал, что она -- овца-то -- в пустыне, знаете,-- ночью -- одна -- беленькая -- глупая... и со скалы, знаете, смотрят на нее зелеными фонарями глаза волчьи... я, знаете, очень страдал тогда и плакал. И скрипка моя, знаете, плакала...
-- Да и я, батюшка, давным-давно ревом реву!-- откликалась ему отдувающаяся, сморкающаяся Марья Павловна с мокрым лицом, с мокрою, облитою слезами, грудью.-- Ох ты, миленький мой! голубенок ты мой! И в кого такой уродился? Сухих-то глаз в театре почитай что не осталось...