-- Вот это -- опера! Неслыханная опера! Небывалая опера!-- столбом вздымалось впечатление, обнимая зал эпидемией чародейного захвата.
Даже Брыкаева пробрало жутким холодом, и он под голос Берлоги сидел и как-то внезапно думал: "Надо мне каналью-экономишку подтянуть,-- уж больно нагло стал воровать порции у арестантов..."
В директорской ложе за спинами жадно вытянувших головы вперед студентов пестрое, каторжное лицо Риммера было страшно и дико непривычным волнением, растопившим его обычную холодную саркастическую маску.
Елена Сергеевна стояла в первой кулисе и, слушая Наседкину, почти мирилась с своим артистическим горем, что уступила сопернице интересную, блестящую партию.
"Да!-- честно сознавалась она самой себе,-- я не могла бы так... я так не могу... Это -- не мое... Андрей прав: это -- новое... новый вопль новых людей... Я не в состоянии заставить его петь, как он поет сегодня... Она поднимает его каждою фразою, каждою репликою... Как они понимают друг друга! какое единство темпераментов! какая общая ненависть! какая общая любовь!.."
Она подумала о том, что уже вся труппа уверена и твердит, будто Наседкина -- новая любовница Берлоги, и не сегодня-завтра связь их огласится и устроится maritalement (Жить, как в супружестве, в сожительстве (фр.).}, а бедная Настасья Кругликова -- по циническому выражению Мешканова -- поедет на козлах. Ей были неприятны эти мысли -- и на этот раз не потому, что они отравляли ее ревностью женщины, певицы, директрисы,-- но потому, что они врывались в артистическую иллюзию и разбивали мещанским разочарованием,-- раздевали эту Маргариту и этого Дольчино и опошляли их в обыкновенных будничных людей, которым в житейской обывательщине никогда не слить голосов своих в ту благородную силу единства, что породнила их в музыке Нордмана.
"Да! Это поет любовь. Это -- голоса влюбленных. Но любит Фра Дольчино -- Маргариту, но отвечает Маргарита -- Дольчино... Любви Берлоги и Наседкиной я не слышу... Связь, сладострастие, увлечение -- все возможно, все допускаю, но любви нет. Это -- поет перевоплощение. Это -- дышит темперамент творчества. Это -- любовь, покуда светит рампа, и до порога уборной. О счастливые! счастливые! Так поверить в то, что выражаешь! Так гореть! так творить".
-- Ты -- пророк! Ты -- царь всех несчастных!-- звенит полновесными ударами серебряного колокола трижды повторенное верхнее "si" Наседкиной.
Елена Сергеевна едва успевает вспомнить, как трудна ей самой была эта страшная фраза, которую молодая соперница бросила в воздух легко, словно три резиновых мяча.
Чтобы пророком быть, скипетр не нужен: