Аухфиш приосанился и постарался стать выше ростом.
-- Что значит, взяла? -- сказал он высоким, вызывающим тенором.-- Конечно, взяла. Как же бы она могла не взять? А вам неприятно?
-- Нет, ничего... Молодчина ваш Нордман!.. Ну да и постановка же!.. Идет, как по рельсам... Берлога-то, Берлога-то, каков! Ха-ха-ха!
-- Позвольте, пожалуйста,-- окрысился и насторожился Аухфиш,-- чему же вы смеетесь?
Когда ему что-нибудь нравилось в музыке, он сразу приходил в воинственное, боевое настроение и становился ревнив и подозрителен, не обидели бы его протеже.
-- А вот его спросите...
Рецензент указал на высокого плотного парня -- бакенбардиста, обритого на английский манер, во фраке, некрасивого под низко стриженными, почти белыми волосами, но с веселыми глазами, выражавшими в зеленоватых искрах своих талант необыкновенный.
-- А что, Самуил Львович,-- сказал этот господин низким, рокочущим басом,-- правда это, будто во втором акте Берлога будет петь выборгский манифест, а Наседкина -- подавать ему реплики из Эрфуртской программы?
-- Эх, Калачов! Ну и разве хорошо зубоскалить, когда...
Аухфиш сокрушенно махнул рукою и, взяв Калачова за пуговицу, глядя ему в лицо снизу вверх, принялся, быстро выпаливая слова пачками, разъяснять и напоминать только что слышанные красоты. Говорил он витиевато, скучновато, и не без плевков в лицо собеседника. Звучало: "септаккорд на торжествующем разрешении", "радостная встреча лейтмотивов", "вспыхнувшая доминанта". Калачов смотрел на Аухфиша сверху вниз, как большой солидный сенбернар на фокстерьера, и -- в знак согласия -- ритмически мотал носом. Он был доволен поговорить с Аухфишем, потому что ему надо было набраться музыкальной атмосферы и нахвататься ее технических терминов. Фельетонист безразличной, широко распространенной газеты, Калачов совершенно не знал музыки и откровенно сознавался, что не смыслит в ней ни бельмеса. Но, быть может, именно потому писал о ней по разговорам со сведущими людьми ужасно смешные карикатуры, полные трагикомической важности, которые городская буржуазия обожала. Калачов был в городе -- после Берлоги -- едва ли не первый бог.