В глазах ее мелькнули опасливые, робкие огоньки.
-- Что с вами?
Но он уже отступил, повторяя:
-- Ничего... Большой вы человек... Большое поле вам нужно... Много пользы можете принести... Большому кораблю большое и плаванье... Плавайте!.. Дай вам Бог!
Голос Сергея звучал необыкновенно и многозначительно. В словах его пели новые великодушные ноты, каких Елизавета Вадимовна не слыхала от него еще никогда. Она вошла в уборную, сильно взволнованная, с пунцовым сквозь белила и пудру лицом, и зеркало показало ей глаза, сверкающие недоверчивым предчувствием, радостным испугом:
"Неужели расчувствовался, понял, и -- свобода?.. Неужели посторонится? отпустит? -- думала она между тем, как парикмахер проворно вынимал шпильки из кос ее и распускал по плечам густые, волнистые, вызолоченные пудрою волосы.-- Ах, если бы! Свобода... Свобода... Ах, хороша свобода! Ах, если бы теперь во всю грудь почувствовать мне ее, свободу-то свою! А ведь мне сейчас о свободе и петь..."
Постучался и вошел в уборную Фаустом сгорбленным Захар Кереметев, сопровождаемый сердитым полицеймейстером.
-- Душа моя, душа моя!-- бормотал колдунообразный режиссер,-- вы великолепнейший ангел в подлунном мире, но вот -- извините, полковник Брыкаев, как профан в искусстве, но знаток в полицейском уставе...
Брыкаев с любезною ухваткою рассыпался в комплиментах, но попросил уважаемую Елизавету Вадимовну сделать для следующего акта другой грим.
-- Потому что -- неудобно-с: публика волнуется. Наседкина широко открыла глаза и засмеялась: