Его наивная торжественность и буйная красота обезоружили директрису. Она улыбнулась ласковыми глазами:
-- Вы думаете?
-- Да. Кто в состоянии дать людям источник радостей, тот человек божественный. Вы божественный человек! Вы сотворили то, что в темные души проливается свет. Извините, что я -- так смело. Конечно, вы -- хозяйка и директриса, а я -- простой служащий. Мое образование -- малое. Но я могу чувствовать. Вы божественный человек! Если бы я смел, я попросил бы вас дать мне -- поцеловать вашу руку.
И -- побежал к своему месту, оставив после себя -- будто полосу света и тепла.
"Какие хорошие слова сказал мне этот красивый человек и как хорошо он говорил их!-- размышляла Елена Сергеевна, медленно входя в ложу.-- Итак, есть еще люди, которые меня любят?"
И озябшая душа ее согревалась.
* * *
Недаром Мешканов не умел говорить о финале второго акта "Крестьянской войны" без дилетантского волнения и слез на глазах. Недаром Поджио вложил весь свой декоративный гений в зловещий лунный сумрак хаоса пьемонтских ущелий, скал и потоков, среди которого, как цветы смерти, поднялись от земли к небу клятвы возрождения и мести: стихийный вопль сиплого голоса, требующего хлеба в пустую утробу свою; кашель и чахоточный стон нагого бесприютного холода, который устал напрасно просить себе, как милости, места у печей жизни и с яростью зимнего волка бросается на каждого, кому тепло в уютных стенах под непротекающею крышею; звериный вой женщин, одетых рубищем, бессильных питать полумертвых младенцев своих безмолочными, высохшими грудями, готовых в отчаянии материнской зависти и ревности вцепиться зубами в горло каждой пышнотелой самке, что лелеет толстых детенышей своих под шелковыми одеялами в люльках красного дерева, отделанных перламутром. Крестьянин с звонкою косою, огромный и грозный, как воплощенная смерть, тенором, гудящим, подобно зловещему крику филина, проклинал сеньора, который закрепостил его квадрату истощенной земли, величиною годному разве на могилу для своего пахаря. Он топал ногами и ревел на свирепого лакея-управляющего, взывал о казни сборщиков податей, о пожаре -- на гумно попа, о грабеже церковной ризницы. Израненный инвалид поднимал костыли свои, хрипя о мести тем, кто безвременно и напрасно искалечил его,-- деревенского парня, насильно оторванного от мирного труда и пронизанного стрелами в нелепой войне двух сеньоров за пустырь, на котором нельзя рассеять даже меры гороха. Жены, опозоренные правом первой ночи, рвали на себе волосы и вопили в позднем бешенстве воскресшего стыда:
Дайте нам видеть кровь тех,
Кто осквернил нам любовь и семью,