Все в театре было полно этим красавцем-звуком, и ушам всех было радостно, что они наполняются им так мощно, так цельно, так бархатно, так глубоко -- до дна сознания и существа. Звук длился и расширялся, точно пружина, мягкая сила его заставляла вздрагивать ответным звоном хрустальные канделябры и привески у люстр. И так хороша была радость беспредельности, запевшей в звуке, так гордо выразились в нем мощь и прелесть разумного человеческого голоса, такою пышною вибрацией звенел в нем восторг свободы и боя, что в этот момент -- онемевшему, будто придавленному впечатлением, залу -- чтобы наслаждаться звуком -- не надо было уже и мелодии: хотелось только его самого, чтобы звучала грудь человеческая здоровым воплем прекрасной природы, чтобы стихийное чарование росло и длилось, длилось и росло без конца... И оно длилось... И -- лишь когда неподвижная палочка Морица Рахе качнулась и сверкнула влево -- вся холодная и едва сознательная, но уже радостная, предчувствующая свою победу,-- Наседкина успела подумать: "Но ведь это же именно и было мое верхнее "do" на восемь тактов!.. Но -- Боже мой!-- это же так просто и так легко..."
Волшебный звук вставал и укреплялся на вершине финала, как золотой шпиль, завершающий созидание набатного храма. Камни, мысли и линии сложились в единое, великое, стройное. Могучий зодчий уверенно поднялся на подоблачную высоту их и возвестил свершение строительства победным воплем, взвеявшим над венцом храма, как его первоосвящение -- в жизнь, и служение, и радость человекам на веки веков. И -- когда взвился, взвеял, и укрепился, и восторжествовал этот звук -- венец, звук -- знамя, всем в театре показалось, будто кончилось что-то долгое и мрачное и начнется что-то хорошее и яркое, насквозь светящееся самоотверженною волею и любвеобильными свершениями.
И людям хотелось улыбаться друг другу, пожимать руки, обниматься и меняться веселыми поздравлениями. Точно они отбыли Великий пост и встретили радость Светлого Воскресения. Точно разрушилась зима и смерть, и оживший Адонис, в весенней красоте, поднялся -- весь в улыбке -- из растаявшего, будто небывалого, гроба.
Финал летел к заключительным аккордам размашистым stretto {Заключительная часть произведения в ускоренном, стремительном темпе (ит.).}, двухчетвертные такты которого падали, как альпийские лавины, весело и губительно рассыпающиеся дробными камнями...
XX
Отзвучали песни, отшумели шумы, электричество погасло, театр черен и заперт. Елена Сергеевна едет в санях темною улицею под звездами по шипящему снегу и дышит свободно -- в первый раз за весь вечер. Слава Богу. Спектакль сошел спокойно, без ожидаемого скандала. Правда, в последнем акте, когда Фра Дольчино и Маргариту -- побежденными пленниками -- возвели на костер, какой-то пьяный голос в райке рявкнул было:
-- Так вам, жидам, и надо... Музыка! Играй гимн!
Но крик был пущен неловко, чересчур не вовремя, в момент слишком напряженного и страстного внимания, и -- одинокий, неверный -- замер в быстром шиканье возмущенных соседей. А Сергей Аристонов выхватил крикуна с места и выбросил в коридор с такою стремительною быстротою, что инцидент остался местным -- публика не успела взволноваться и испугаться.
Не бойся погибнуть!
Смерть -- начало жизни!