Многие из преследователей, в рьяном усердии держать, уже успели обогнать Сергея. Тогда он умерил свой бег и, хотя все еще вопил: "Держи! держи!" -- начал искусно отставать от преследования. В нижних этажах домов приотворялись подъезды и оконные форточки. Выставлялись головы встревоженных обывателей и обывательниц, выглядывали швейцары.
-- Послушайте... что случилось? где пожар? что такое? -- сыпались испуганные вопросы сверху вниз сквозь мглистый воздух в бледной дрожи редких фонарей.
Под одною из таких встревоженных голов Сережка счел за полезное остановиться.
-- Ничего особенного и никакого пожара,-- сказал он, с любезностью приподнимая котелок свой.-- Не извольте беспокоиться. Просто четверо хулиганов каких-то сейчас выбили стекла в редакции "Обуха"... Ловят их... На Пушкинскую побежали...
-- Держи! Держи!
-- Ах, мерзавцы!-- возмутилась голова,-- и еще ночью... какого переполоха наделали! У меня просто сердце оборвалось... Жить нельзя стало в городе! да! Нельзя жить!
-- Неаккуратная публика!-- равнодушно посочувствовал Сергей, сторонясь, чтобы пропустить мимо новую бегущую группу, толсто топочущих и как-то особенно грозных и напористых преследователей.
-- Держи! Держи!
-- Из "Обуха", что ли?-- крикнул Сергей вслед этой группе, заметив, что в ней сверкают ливрейные пуговицы швейцара и мундирные посыльных.-- Жарьте на Пушкинскую: там ваших скандалистов поймали, утюжат...
От Пушкинской на Тотлебенскую действительно уже доносился неясным гулом мутный концерт человеческого гама в прорезе с полицейскими свистками.