-- Держи! Держи!..-- помчались туда обуховцы. Сергей же, пропустив этот своего рода девятый вал, спокойно зашагал -- в обратную сторону. Свернул в переулок, в другой, в третий и очутился на той самой Пильщиковой улице, о которой он за минуту до своего приключения расспрашивал дворника, чтобы на всякий случай,-- хотя пойматься он не надеялся,-- обеспечить себе некоторое alibi (Алиби (лат. ), доказательство невиновности.}. Он был необычайно доволен собою и об одном жалел: что не может видеть, с какими глупыми рожами должны стоять теперь ненавистные ему толстогубый и белявый, окруженные рассвирепелыми дворниками, под кулаками обуховцев и селедками городовых.
"То-то обалдели, небось, дураки!-- с удовольствием воображал он, шагая по звонкому в холодной ночи тротуару.-- Как ни вертись, а ночевать вам, голубчики, в участке. И шеи намяты будут,-- первый сорт!"
Перед ним задышали седыми облаками порывистых паров яркие, часто отворяемые двери извозчичьего трактирчика, торгующего всю ночь и на чистом отделении. Сережка привычным поворотом завсегдатая направился в этот облюбованный им Капернаум. В нем все еще ликовало и прыгало.
"Всю ночь пить буду! Знай наших, питерских!.. А, между прочим, довольно-таки даже глупый народ эти провинциальные хомяки! Подобны овцам без пастыря: куда их погнал, туда и пошли... Ну-с, однако, и то сказать: ежели будем рассуждать насчет уличного скандала, то -- есть ли на свете другой мастер по сей части, равный тебе, Сергей Кузьмич, друг ты мой любезный?!"
* * *
Когда Елизавета Вадимовна Наседкина, окончив партию и отбыв бесчисленные вызовы публики, вошла в свою уборную, чтобы разгримироваться и сменить театральный костюм на вечерний туалет: после спектакля предвиделся маленький дружеский ужин в честь Нордмана,-- всем за кулисами показалось, что она как будто стала выше ростом и осанистее фигурою. Светлицкая, заплаканная, возбужденная, бросилась ей на шею.
-- Милушка! Милушка!
Елизавета Вадимовна претерпела грузную ласку наставницы снисходительно, но без всякого ответного увлечения.
-- Ну да, нуда, милая Александра Викентьевна,-- говорила она, слегка даже освобождаясь от профессорских объятий.-- Я очень тронута, очень благодарна. Но о чем же плакать? Неужели вы не ожидали? А я была уверена... все так обыкновенно!
В голосе и тоне ее звучали новые, небрежные ноты, которые -- будь это у мужчины -- надо бы назвать генеральскими. Маша Юлович,-- по добродушию своему, зашедшая-таки поздравить Наседкину, хоть и не любила ее,-- не заметила этих нот.