-- Врешь, матушка!-- вмешалась она, ласково похлопывая примадонну по плечам,-- что грех на душу брать? Теперь храбра, а перед первым выходом так тряслась, что половицы под тобою содрогались.
Наседкина ускользнула из-под фамильярной руки и возразила сухо:
-- Я волнуюсь только до рампы. Звук оркестра меня перерождает.
Юлович продолжала, улыбаясь Светлицкой:
-- Я-то было думаю: откуда это в оркестре кастаньеты взялись -- как будто некстати? Ан, это наша примадонна зубками пощелкивает... Стой-ка ты, стой-ка,-- ринулась она на помощь одевающейся Наседкиной,-- юбка-то у тебя, мать, совсем криво повисла... Погоди, поправлю... Я тебе -- сейчас...
Наседкина взглянула на нее, согбенную и хлопочущую, через плечо и уронила -- совсем будто барыня горничной, даже как-то в нос:
-- Спасибо, милочка.
-- Милочка?!
Машу Юлович ожгло. Она вытаращила на Елизавету Вадимовну широкие глаза растерянной телки, которая в сердцах не знает, что ей -- бодаться или удирать? Красноречие ей изменило. Она хлопнула ресницами, сердито фыркнула носом и выскочила из уборной, подобно буре, свирепо вея колеблющимися перьями своей кокоточной шляпы.
А Наседкина, как ни в чем не бывало, натягивала на руки длинные бурые перчатки и жаловалась Светлицкой манерно и жеманно: