Берлога резко повернулся к нему спиною.
-- А я что говорю?! Мешканов тараторил:
-- Не вытягивает наша Лелечка. Нет! Добросовестность образцовая, искусства, ума и старания много, но... Изабелла ослабела! Кишка тонка! Сразу слышно: хорошо поешь, барыня, но не за свое дело взялась... Помилуйте! Финал-то второго акта? А?
Берлогу даже передернуло.
-- Э! Не раздражайте меня, Мешканов.
-- "Бог свободы, освяти наши мечи!" -- пропел режиссер, чуть не с волчьим каким-то аппетитом фанатика-меломана, смакуя широкую мелодию.-- Ух, чего у него там в хорах и в оркестре понапихано! Trombi! Tutti! {Трубы! Все! (ит.).} Сто сорок fortissimo {Очень громко (ит.).}, сбор всех частей в одно вавилонское столпотворение! Трясется земля, колеблются стены и -- и "обрушься на меня ты, вековое зданье!" Хо-хо-хо-хо!.. Тут примадонна должна всех вас верхами прихлопнуть и весь театр на воздуси поднять. Львица должна слышаться, львица-с! А у Лелечки оно выходит больше на манер огорченного котенка!
-- Не расписывайте, Мешканов. Знаю не хуже вас, что идем на авоську. Но -- если нет другой примадонны? На нет и суда нет.
-- Конечно-с. За неимением гербовой, хо-хо-хо-хо, пишем на простой. А только очень жалко. Опера хороша.
Берлога возразил значительно и грустно:
-- Не в том только суть, Мешканов, что опера хороша. Мало ли хорошей музыки пишут на свете? Важно, что это наша опера, Мешканов. Наша опера,-- вот этого нашего дела, вот этого нашего театра. Я в ней слышу наш плод, она наше законное достояние, она наше гениальное дитя. Вот в чем сила. Мы именно такой оперы двенадцать лет ждали.