И юга родного
На ней сохранилась примета...
Хоть в Гельсингфорс, хоть в Лондон преуспевшую Гапку зашли, у нее в доме и там будут и борщ, и варенуха, и земляки с пид Хвастова и Канива, за которых она хлопочет, как за родных, и шевченковский вечер, на котором она, сняв с себя бремя лет, ореол превосходительства и суету миллионов, щеголяет в плахте, запаске, черевиках и веночке из барвиночка, и рада до светлого утра петь украинские песни -- то сумные до слез, то лихие -- с визгом и плясом, не жалея каблука для гопака:
Щоб мои пидкивки
Брязчали,
Щоб мои вороги
Мовчали!
Из ста великорусских женщин среды дворянской, бюрократической, интеллигентски-разночинной, учащейся,-- пожалуй, даже среднекупеческой, не говоря уже о высоких слоях коммерческой аристократии,-- вряд ли выберется одна, знающая петь хоть десяток песен своего народа, звучащих по Волге, Оке, Каме. А любая малороссиянка -- живой украинский песенник. Поэзия народа -- как встретила Гапку у колыбели,-- так и поет с нею всю жизнь и песнью проводит ее в могилу.
Гапка -- украйнофилка до мозга костей. И даже, собственно говоря, не украйнофилка, но -- пирятинофилка, если она из под Пирятина, кременчугофилка, если она из-под Кременчуга. В Лондоне, Париже, Вене она тоскует по России, в Петербурге и в Москве -- по Украине, а в Киеве и Харькове -- по Пирятину и Черкасам.
Москалей Гапка недолюбливает и среди ласковых к ним улыбок часто обмолвливается -- ой лышечко!-- изящным словечком "кацап". С поляками и евреями -- по надобности может быть любезна и мила, как ангел, но втайне твердо исповедует старое гайдамацкое правило, что "жид, лях и собака -- все вера одинака!" Если же может безопасно дать антипатиям своим открытую волю, то бывает в исторически наследственной вражде груба, жестока, даже ужасна. В погромных организациях подобные полубарыни -- бывшие Гапки и Хиври -- часто играли грозную роль подстрекательниц непримиримых и беспощадных. Неугомонная кровь Гонты и Железняка бурлит в их жилах свежее и требовательнее, чем у мужчин.