Мамаша композитора, с которою большинство труппы познакомилось только теперь, оказалась особою довольно странною: настоящая "великолепная Солоха", сдобная ведьма из Диканьки,-- чернобровая и, должно быть, когда-то прекрасивая из себя хохлуша, но -- еще массивнее Маши Юлович и толще Светлицкой.
-- Хо-хо-хо!-- острил под шумок Мешканов,-- у этакой тетеньки -- и вдруг сын -- Эдгарка Нордман! Да подобную фитюльку она, если понатужится, и сейчас не затруднилась бы родить -- всего такого, как он есть, во фраке и штиблетах... хо-хо-хо... во всю натуральную величину!
Сила Кузьмич Хлебенный, со свойственною ему наблюдательностью и наметанностью глаза, сразу признал в ней одну из тех практических хохлуш-полубарынь, которыми кишит благодатная Украина по торговым и промышленным местечкам своим. Рассадниками их являются, по преимуществу, сахарные и рафинадные заводы, затерянные в глуши Черкас, Смелы и тому подобных счастливых захолустий. Заедет на службу в этакую трущобу молодой техник или механик,-- великорусе, финн, швед либо немчик. Ну нанял холостую квартирку в мазаной хате, столуется у знакомых, а какая-нибудь румяная Гапка или большеглазая Хивря ходит к нему с экономии подметать покои и ставить самовар. К концу года Гапка или Хивря обязательно беременна -- а техник, будучи совестью велик, характером же слаб и опытом жизни искушен мало, великодушно спешит покрыть грех венцом. Если же погубитель -- парень не из податливых и тертый калач, то Гапка будет реветь год, два, три года, но в конце концов все-таки желаемое выревет и серденько свое с собою окрутит. Так как Гапка лицом красива, телом соблазнительна, головою умна, языком убедительна, и характер у нее -- стальная пружина, бархатом обитая,-- плоть же мужчинская немощна, и сердце не камень,-- то матримониальное предприятие лишь весьма редко не кончается заслуженным успехом. Во искупление случайного греха провинциальной одинокости и скуки, техник навязывает себе в виде камня на шею полудикую и властную бабу, которая плотно прикрепляет его к своему родному захолустью,-- все они -- галушечницы: ярые патриотки родной колокольни!-- и спускает тихо и бесповоротно в омут захолустной обывательницы, на самое глубокое и мягкое, тиною засосное дно. Затем -- счастливые супруги вступают в тридцатилетний, а то и поболее, период благополучного совместного прозябания: каждый день ругаются и время от времени дерутся; оба дуют алкоголь -- она в виде наливок и пива, он -- попросту в белой, всероссийской казенке; попрекают друг друга взаимно загубленною жизнью и плодят детей в столь чудовищном количестве, что полупьяный отец не в состоянии запомнить их всех по именам, а нежная мать, зря потомство свое в полном сборище, только руками всплескивает:
-- Де цего гаду набралось?!
Если такому супругу все-таки посчастливится в карьере, и выйдет он в люди, то из супруги в городской буржуазной среде вырабатывается ухарь-баба, несносно шумная, развязная, фамильярная, наянливая. Втайне она одержима почти манией преследования: не ударить бы лицом в грязь? не смеются ли над нею в новом обществе, как над вороною в павлиньих перьях? не слишком ли непристойно сквозит в ней из под нового платья босоногая Гапка из Диканьки? И в борьбе гордости с застенчивостью ведет себя халда халдою... Но молодость, красота и живой малороссийский темперамент выручают и берут свое. Хотя взыскательные салоны Умани, Белой церкви и тому подобных центров светскости немало и долго хохочут над наивностями и промахами бедной Гапочки, но в конце концов ее веселая демократическая жизнерадостность становится душою общества. Без Гапочки -- маевка не маевка, вечеринка не вечеринка, она -- и петь, она -- и плясать, она -- ив игры играть. Романов у Гапочки заводится -- числа нет. И обыкновенно Тапочка добрая: ухаживателей своих долго и напрасно не мучит и милостями своими одаряет их щедро и без особо взыскательной разборчивости. Но свою политику любви она ведет тонко,-- комар носа не подточит! ни следа, ни намека! Супруг уверен, спокоен и счастлив. А сплетни Тапочка не боится, ибо на любую сплетню она десятью сплетнями ответит, да еще при встрече в волосы сплетнице вцепится, брехучий рот ей собственными могучими перстами до ушей разорвет. Наезжие ревизоры из Киева и Петербурга находят Гапочку оригинально-очаровательною дикаркою, похожею на Кармен, на Мальву, а супруг ее чрез то крепчает властью, толстеет карманом, избегает подсудностей и преуспевает по службе. Если должность позволяет мужу иметь безгрешные доходы и брать взятки, то эту последнюю возможность Гапочка забирает от него в свои нежные ручки, чтобы использовать до дна, и дерет с живого и мертвого -- артистически, инда иной раз даже муж крякнет:
-- Матушка, уж ты слишком!
-- А вы, Трохвим Трохвимович, сыдыть соби та не рыпайтесь, бы вы таки дуже глупы.
Славянские жены вообще сильнее мужчин как семейный характер и воля. Властность полек вошла в пословицу. Это -- настоящие самодержицы своего домашнего очага. Однако встретить польскую семью, где, наоборот, муж крепко зажал жену в кулак и душит ее в ежовых рукавицах, совсем уж не такое редкое исключение. Но чудо, подобное белому дрозду или пестрому волку,-- украинский муж, который не был бы под башмаком у прекрасной половины своей. Кажется, единственное исключение -- Тарас Бульба. Да и то, поди, Гоголь прихвастнул из патриотизма. "Гордая и велеречивая жена" Кочубея, которой потрухивал сам Мазепа, напрасно советуя мужу "вздеть на нее мундштук, как на кобылу",-- женский тип, для Украины гораздо более национальный.
Если у Гапки чрез утайку и сбережения супружеских выдач на хозяйство заводятся свои деньги, она, сколько бы ни была расточительна по природе и образу жизни, бывает скупа и жадна на этот специальный капитал, как Плюшкин в юбке, и становится очень не прочь от тайного ростовщичества по мелочам, причем проценты дерет наивно-жестокие.
Некоторые из этих чаек днепровских долетают до столиц и удостаиваются со временем витать в кругах широких, среди чинов высоких. Вот -- Гапкин муж директор департамента, вот Хиврин супруг -- председатель правления всемогущего петербургского банка, вот Галечка -- замужем за железнодорожным тузом, вот Маруся -- хозяйка того самого рафинадного товарищества, в экономиях которого она двадцать пять лет тому назад полола бураки. Но надо отдать им справедливость: на какую бы высоту житейскую ни занесли Гапку капризы судьбы, как бы она ни испакостилась и ни оподлилась, делая карьеру, малороссийский демократический патриотизм никогда не вымирает в ней совершенно: