Родственное лобзание с большим любопытством наблюдали со всех столов. Вспыхнувшее радостью, смущенное лицо усталого, но в эту минуту словно под живою росою расцветшего Нордмана поразило многих. Кереметев нагнулся над тарелкою и сказал в длинную бороду свою:
-- Сынок пылок, родительница хладнокровна и величественна. По-видимому, материнскими ласками наш высокоталантливый автор избалован не весьма...
-- Ах, не говорите!-- отозвалась ему соседка -- Наседкина.-- Она ужасна. Я видеть ее не могу...
-- Вы знаете,-- шепнул ему Мешканов,-- она его била в детстве... Даже под суд попала было за истязание. В старых киевских газетах -- говорят -- можно корреспонденцию найти... очень скверное было дело.
-- Боже мой! Есть же такие матери!
-- Нет, к другим детям -- от второго мужа -- она, говорят, хороша была... Только вот этого -- Эдгара -- не выносила. Слишком, видите ли, похож на первого мужа ее, покойника. А с тем она так хорошо жила, что бедняга предпочел сбежать от нее к чилийцам каким-то или перуанцам, что ли, волонтером -- под пули... Там и ухлопали его, раба Божьего, хо-хо-хо!..
M-me Нордман тем временем вопрошала Силу Кузьмича:
-- Скажыть, мусье Хлебенный, что же -- за опэру сына моего -- много он денег теперь получить может?
-- Ежели-с опера сына вашего останется на репертуаре-с, то, конечно-с, это -- целое состояние-с.
-- В самой вещи? Например, сколько же, мусье Хлебенный?