Берлога жалобно сморщил нос.
-- Настя меня ждет, Светлячок! Вы поймите: Настя!
-- Понимаю и одобряю. Из того и другого следует, что он не должен ехать ни домой, ни к Юлович, а поедемте-ка оба ко мне...
-- К вам? Светлячок, да ведь четвертый час ночи! Вам давно пора баиньки.
-- Умеет же Маша Юлович не ложиться в постель до семи утра. Разве я уже настолько старше ее, что не могу того же? Ах вы, невежливый мужчина!..
-- Да ведь я -- вас же жалеючи...
-- Пожалуйста, без сожалений! Жалки не мы, бессонные, а те, кто в состоянии спать после "Крестьянской войны" с Берлогою и Наседкиною. Ах, дети мои! какой день! Душа трепещет от слез и радости. Я десятки раз переходила сегодня от рыдания к смеху, от ужаса к райским восторгам. Вы чувствуете мои руки? они горячи, как огонь. А в театре они были холоднее льда. Мы победили, дети мои, мы победили! Вы, Лиза, вы, Берлога, и в вас -- обоих -- может быть, немножко я! О, Лиза! в вашем успехе растаяли сегодня, по крайней мере, десять лет моей жизни! Я помолодела благодаря вам,-- и чрез вас намерена теперь еще долго-долго жить в искусстве... Милые! разве можно, разве не стыдно проспать экстаз победы? Поедемте! я уже подговорила Нордмана: он будет с нами.
-- Ах как хорошо! как хорошо! Наседкина даже захлопала в ладоши.
-- По крайней мере, поговорим между собою, справим свой праздник -- как следует,-- по душе и от сердца, без свидетелей; тесным, дружеским творческим кружком. Сегодня -- наша ночь и да здравствует наша ночь! Такие не часто будут выпадать нам на долю. Не каждый день будут приходить к нам Нордманы, не каждый год будем мы получать от них "Крестьянскую войну"...
Берлога сразу стал угрюмым.