Светлицкая, давно наблюдавшая издали за их оживленною беседою, подкатилась шаром.
-- О чем спорите, друзья мои?
Она взяла их обоих за руки, и бархатные, жаркие ладони ее стали, как проводники электричества от тела к телу.
-- Да вот, Светлячок,-- говорил Берлога, улыбаясь наполовину с досадою, наполовину самодовольно,-- Елизавета Вадимовна уверяет, что, если я хочу выпить стакан красного вина, то должен сперва облечься в тогу и надеть на голову венок из виноградных листьев... Иначе мне -- будто бы -- не по чину.
-- Не верьте, Александра Викентьевна: я говорила только, что понимаю его в оргии, но не в компании Машеньки Юлович. Если бы оргия, если бы красивый жест,-- я, может быть, сама просила бы вас взять меня с собою...
-- Вот как?
-- Что же -- вы думаете -- я бесстрастная? во мне нет любопытства и инстинктов? нет капризов и чувственной воли? Не беспокойтесь! Такая же, как и вы. Дайте мне захват красоты, увлеките меня в размах страсти: я не жеманница и не трусиха,-- сумею быть вакханкою не хуже других и искреннее многих. Но нероны с Сиводраловки и мессалины с Живодерки мне смешны и жалки.
-- Где же я вам возьму оргию красивого жеста? Для виноградных венков и Дионисовых празднеств надо было родиться две тысячи лет тому назад.
В черной ночи зрачков Светлицкой зажегся какой-то особенный тусклый огонек.
-- Знаете ли -- что, дети мои? -- заговорила она тоном родительской ласки, как добрая-добрая пожилая мамаша,-- я вас помирю. Вы, Лиза, не хотите, чтобы Андрей Викторович ехал к Юлович. Понимаю и одобряю. Вы, Андрей Викторович, не хотите ехать домой...