-- Ну уж все, что хотите, только не страшна! Настасья -- дура образцовая. Настасья -- воплощенная мещанская пошлость, но -- чтобы она внушала страх...
Елизавета Вадимовна перебила.
-- Разве не страшна жаба, завладевшая розовым кустом, чтобы пожирать его цветы? Разве не страшен ярлычок в уголке гениальной картины, возвещающий: "Приобретена маклером таким-то"? Я не могу -- органически не могу, Андрюша, видеть вас вместе с этой женщиной! И это не женская ревность, не думайте... Если бы я ревновала вас к Настеньке, как женщина, мне давно пришлось бы отравиться с горя или ее серною кислотою облить. Потому что -- разве я слепая? Где же мне равняться с нею, как с женщиною? Она -- красавица, я -- рядом с нею -- бесформенный комок какой-то...
-- Начинается унижение паче гордости!-- усмехнулся Берлога с ласкою.
Елизавета Вадимовна остановила его спокойно, уверенно.
-- Никакого унижения, никакой гордости. Я знаю, что я почти дурнушка. За мое лицо, за мое тело такой избалованный человек, как Андрей Берлога, любить меня не может. Вы живете с Настенькою Кругликовою, вы жили с Еленой Савицкой... что я в сравнении с такими богинями?.. У меня есть лишь одно преимущество пред ними: все они любили вас для себя, а я люблю вас -- для вас... Ведь правда?
В ответ на теплый звук ее голоса Берлога задумчиво пожал ее руки. Наседкина продолжала:
-- Когда я вижу вас вместе с Настенькою Кругликовою, вы представляетесь мне какою-то драгоценною материей -- на полке мануфактурного магазина. Лежит кусок, вымерян на аршины, расценен на рубли, какой покупатель ни придет и сколько ни спросит, столько ему отрежут по prix fixe {Твердая цена (фр.).}, а -- если пожелает взять оптом, весь кусок, то десять процентов скидки... Ужасно, Андрюша!
Берлога мрачно молчал.
-- И вы увидите: скверно это кончится! Когда на человека смотрят только как на товар, его -- в конце концов -- компрометируют, убивают пошлостью, пачкают и губят скандалом бессознательной продажности... Вот чем страшна ваша Настенька. Вот чего я в ней -- за вас -- боюсь!