Сила помолчал в темноте.
-- Восторжествовала-то не идея, но мамаша,-- сказал он с сухою язвительностью и даже без обычного своего слова-ерика.-- Мамаша ни о каких идеях и не слыхивала и, как побеседовал я с нею, оказывается черносотенкою мутнейшей воды. И тем не менее теперь идея Нордмана будет работать на нее, как поденщица, и социалистический гений "Крестьянской войны" повинен стать ее оброчным на двадцать пять тысяч в год. Меньше -- не согласна. А, ни-ни!
Сила зло засмеялся.
-- Да-с, Самуил Львович почтеннейший, да-с, дяденька вы мой! Вы себя призрачными торжествами не обманывайте. Аплодисменты -- шум, вызовы -- крик, газетные статьи -- черная краска на белой бумаге, даже сборы -- не более, как меновая стоимость любопытства. Смотрите, сударь мой, в корень. Не -- кто и кого за "Крестьянскую войну" будет хвалить, но кого "Крестьянская война" будет кормить. А кормить она будет мамашу Нордмана и через мамашу какого-нибудь сутенера, вроде нынешнего ее прохвоста, который, глядя по деньгам, сегодня будет возлагать ее на одр наслаждений, а завтра -- бить по зубам-с. И вот судьба первой песни твоей, о социализм музыкальный!
Он говорил все злее, с остреющею горечью в голосе.
-- Помните ли вы, Самуил Львович, сказку о том, как некий меринос увидал во сне вольного барана и погиб от того? Ну-с а представьте себе, что не погиб, но совладал, выдержал и стал сам в вольные бараны стремиться. Радостный дух в себе обрел, порывы свободные, счастливые, настроение духа любвеобильное. Не живет меринос, а цветет всем существом своим. Понятно -- в подобной жизнерадостности -- шерсть на нем так и шелковится, так и курчавится. А хозяину-то радость: стрижет да продает, продает да стрижет... Только о том и молится: "Господи! не оставь -- дай Ты моему мериносу почаще во сне вольного барана видать, чтобы шерсть на нем росла еще шелковее..." Нечто вроде такого мериноса представляет собою и Норд-ман наш... Нет-с, вы не сомневайтесь: я правду говорю -- аллегорическая мамаша эта у него!.. всем своим естеством аллегорическая-с.
-- Символ? -- усмехнулся Аухфиш. Хлебенный шумно вздохнул.
-- Федорушка-матушка-с... Отечество достолюбезное-с... Аухфиш молчал. Его интересовали и мысль Хлебенного,
и нескрываемое раздражение, презрительно звучавшее в его гневных словах.
-- Чем живем-с? Только и нравственного капиталу у нас, что молодые силы родят-с. Вся история в том проходит-с, что с гения деток своих, гениальными идеями вдохновленных, состригаем шерстку, яко с агнцев неповинных, и употребляем ее на пальты и одеяла-с, а также на вязаные чулки-с, против дурной погоды-с. Где наши права? Что отвоевал нам молодой задор разных, жизнь положивших задруги своя, только то у нас и есть достояния. Всего-с! И личного, и имущественного, и политического! Где наши слова? Что молодой задор успел выкричать, с тем мы и остались. Я того мнения-с, что все мы теперь, со всею требухою нашею-с, оказываемся -- вроде приживальщиков при молодых поколениях-с... А вы-с?