-- С электричеством лег, с электричеством встал... Поди, глаза-то у тебя, как у ночного филина, стали,-- на свет дневной уж и глядеть разучились... Пожалуйте сюда!-- крикнула она в дверь, к Аристонову,-- велел просить вас в спальню...
Сергей вошел к Берлоге совсем с другим лицом, чем -- как сиял он в опере, в антракте "Крестьянской войны". На лбу его лежала гневная морщина, прекрасные глаза темно синели тучею далекой грозы, в плотном складе сжатых губ залегло горькое, враждебное. Входя, он поклонился довольно сухо и остался у двери.
-- Здравствуйте, милейший,-- заговорил Берлога навстречу ему, с постели, самыми дружелюбными тонами богатого и широкого голоса своего: он уже успел выпить кофе и эмс -- размягчил горло, одеревенелое от долгого сна, отхаркался, отплевался: трагикомическая утренняя проза, мытарством которой покупается певцами у катаральной гортани соловьиная поэзия остального дня, и вечерних чуцес вокальных.-- Извините меня, батюшка, что надул вас -- не мог принять утром.
-- Да,-- сухо возразил Аристонов,-- пожалуй, к министру внутренних дел легче добраться, чем к вам.
Берлога только руками развел жалостно:
-- Предупредить о вас Настасью Николаевну свою я забыл, разумеется, а заснул поздно -- то есть, вернее сказать, слишком рано... Ну-с, и такая, изволите ли видеть, вышла история с географией, что по обыкновению продрых я, как сукин сын... Что же вы, отец, там, в дверях, стоите? Садитесь -- хотите, на кресло, хотите, на кровать.
-- Я с холода,-- сухо возразил Аристонов.-- Боюсь простудить вас.
-- Наплевать... не барышня!.. Эка лапа-то у вас здоровенная!.. Хорошо еще, что не шибко жмете...
Аристонов в самом деле едва коснулся руки, протянутой ему Берлогою, да и то не без колебания, которое артист принял, как застенчивость.
-- Ну-с? в чем дело? о чем вы желали меня экзаменовать? Вываливайте вашу арифметику с математикой.