-- Пожалуйста, не стесняйтесь... Двадцатку,-- приказал Сергей половому.
-- Не опасайся, мон шер {Мой дорогой (фр.).},-- утешала женщина,-- не стеснюсь. Этого я совершенно не умею -- стесняться. Если приказывать будешь: "Нанашка, стеснись!" -- и тогда не смогу. Был у меня, скажу тебе, любовник, из писарей военных,-- по роже меня бил, чтобы хоть чуточку стеснялась,-- так нет: страдала, но себя не превозмогла...
-- Кушать желаете? -- спрашивал Сергей, не обращая внимания на ее болтовню -- механический, будто заученный, привычно глумливый и наглый говор женщины-шута: старой проститутки, которую обыкновенный промысел полом уже не вывозит, и приходится ей в женском банкротстве своем подбодрять торговишку юродством скоморошьего рабства и бесстыжею готовностью на всякое свинство.
-- Закусите?
Женщина взглянула на Сергея пристально. Глаза у нее были прекрасные -- огромные, голубые, хотя и несколько обессмысленные уже многолетнею привычкою к алкоголическому безумию. На красном опухлом лице, по которому пот безобразно расплавил смытые краски, они производили странное впечатление, буцто взятые у кого-то взаймы, напрокат.
-- Хм...-- сказала "Нанашка", умеряя свой напускной искусственный бас в обыкновенный женский голос, хотя и хриплый, и надтреснутый: она, видимо, довольна осталась осмотром своего угостителя, потому что даже оправила на плечах своих шелковую тряпку, когда-то бывшую платком.-- Хм?.. Это зависит от того, с какими вы целями...
-- Дальнейших целей, кроме компании и приличного угощения, никаких не имею.
Женщина сделала гримасу и опять бросилась в шуты.
-- Еще бы,-- я так и думала: этакий сокол ясный -- для нашей ли сестры?! Бывало: марьяжила я, любезный друг, понтов и почище тебя! Только это -- прошло! Ау, Нанашка!.. Ну-с, вас с поднесеньицем, а нас -- с угощеньицем!
"Нанашка" опрокинула в рот большую -- "двуспальную", как говорят питухи,-- рюмку казенки.