-- Тоже, брат, наскучит оно -- гулящую бабу из б...ков-то выкупать!-- произнесла она минутно-твердым голосом, с грустным взглядом, полным сознательной обреченности, странно противоречивой ее -- только что -- бормотам и лепетам, жалобам и угрозам.
Но Сергей сидел против нее прямой и строгий.
-- Между мужем и женою никто не суцья,-- говорил он,-- но человек человека завсегда пожалеть должен. Какой бы ни был предел вашего поведения, не собака вы, чтобы на холоду вас морозить, а в тепле -- позорить... Когда человек загублен нищетою, он имеет за себя оправдания в каждом унижении. Но ежели близкую себе душу оставляет без помощи богатый подлец, то его, как убийцу, Каиновым клеймом метить надо. Если бы я вашего супруга знал и когда-нибудь повстречал, то, даже незнаком будучи, не отказал бы себе в удовольствии, чтобы наплевать ему в рожу!..
Он сердито застучал стаканом.
-- Еще пару пива!
"Нанашка" -- опять ослабевшая -- глупо улыбалась и плела, едва ворочая языком, тяжеловесным и вялым, как удушливая, жаркая, белая, болотно-влажная мгла пьяного трактира, налегавшая на ее замутившуюся голову, на ее смыкающиеся ресницы.
-- Этого ты никак не можешь... Не смеешь ты того, чтобы плевать моему мужу в глаза... Ты пред моим мужем всегда должен без шапки стоять... Он тебя, каналью, в полицию... Мой муж -- может быть -- первый человек в России! Он сто тысяч жалованья получает! А ты -- что?
Аристонов ввдел, что женщина совершенно пьяна, и толку от нее больше не добиться. Но инстинкт какой-то странной, родственной жалости препятствовал ему покинуть это разрушенное, дикое, сонное существо в его алкоголической одури на жертву жестокого, буйного трактира, на произвол темной, зимней ночи...
"Вытолкают ее,-- на четвереньках поползет... еще замерзнет на панели?" -- угрюмо думал он.
Рассказанное женщиною знакомство со Светлицкою заинтересовало его страшно. Он чувствовал, что "Нанашка", может быть, завирается, но не врет, и за беспутным лепетом ее нащупывается какой-то любопытный и близкий секрет.