Сергей. Я, Андрей Викторович, четырехклассное училище кончил и в народных аудиториях о вулканах не раз чтения слушал. Так что...
Берлога. В уроке географии не нуждаетесь. Понимаю. Извиняюсь. Но воспользуйтесь им все-таки для образа, для символа. Ежели человек впустит в душу свою пугало роковой угрозы,-- чего стоит тогда жизнь и на что она годится? какой смысл имеет труд? Как возможны деятельность и строительство будущего? Свое пугало у каждого человека есть, но -- одно из двух: либо пугалу поклониться и служить, либо на жизнь работать. С болезнью сердца нельзя быть атлетом. Страдая головокружением, не суйся переходить Ниагару по канату или взбираться на башню высокую: сорвешься, как строитель Сольнес, о котором вы, может быть, тоже слыхали.
Сергей. Нет, не слыхал, да, признаюсь... я бы попросил вас: ближе к делу.
Берлога. Мы именно у дела, мой милый друг. Я -- в отношении Надежды Филаретовны -- тот же мужик неаполитанский. Моя жизнь, залитая светом искусства, ярка, пестра, сильна и -- на вашем же примере я вижу,-- полезна: вон как вас мой Фра Дольчино взвинтил! Разве бы я мог сохранять свободу творчества, цельность мысли, искренность увлечения, если бы я подчинился своему личному пугалу и каждую минуту ждал, как оно ворвется в жизнь мою и оскорбит, даже, может быть, растопчет меня? Довольно уж и того, что знаешь: это возможно,-- но трепетать ежеминутно -- а вдруг скоро? а вдруг сейчас? -- фи! это недостойно ни мужчины, ни человека... в этом личность исчезает... пятишься к стаду, к хаосу... да!..
-- Откровенно сказать,-- заговорил он, помолчав, в то время как. Сергей Аристонов смотрел в упор в лицо его взглядом хмурым, подозрительным, ждущим, но не злобным,-- мне, любезный мой Аристонов, очень неприятно говорить с вами о Надежде Филаретовне прежде, чем вы от нее самой не слышали повести нашей... Выйдет, как будто я оправдываюсь, тогда как оправдываться мне не в чем. Больно мне за нее очень, но совесть моя пред нею чиста. Вы ее теперь-то где и как оставили? -- спросил он Аристонова уже совсем деловым тоном.
Сергей. Все там же... у меня в номере... спит... запер ее, уходя.
Берлога. Пила сегодня -- перед сном-то?
Сергей. Двадцатку выглушила... Я было не хотел давать... Однако вижу: человек весь не в себе... трясется, мучается, плачет... готова руки на себя наложить... Невозможно. Послал...
-- Отлично сделали,-- вздохнул Берлога.-- Ну-с, любезный мой Аристонов,-- стало быть -- вот вам мое показание. Снимайте. Протокольте. Не совру.
* * *