Берлога. Этого, Елена, не надо и обещать. Я знаю тебя. Ты не только не захочешь,-- ты не умеешь, ты уже не можешь быть недобросовестною.
Елена Сергеевна. Но -- тогда?!
Берлога. Я боюсь, что твоя добросовестность здесь обанкрутится. Я боюсь что того, на что ты в состоянии, мало для оперы Нордмана, Леля!
Елена Сергеевна. А! Это уж слишком, Андрей!
Берлога. Как тебе угодно. И -- знаешь ли? Зачем начинать разговор? Ты хочешь петь Маргариту Трентскую, ты знаешь, как я об этом думаю, но поешь... Что же спорить? Мы друг друга не убедим... И, наконец, Мориц прав: если ты не будешь петь, опера Нордмана не может идти вовсе, заменить тебя некем.
Елена Сергеевна. Не очень-то лестен для меня этот компромисс твой, друг Андрей Викторович!
Берлога. Недоставало, чтобы я лгать и льстить начал.
Елена Сергеевна. Андрей! Я согласна: твой Нордман -- огромный талант. Его опера -- вещь исключительная, может быть, даже гениальная. Но бросать в глаза артистке, которая создавала образы Моцарта, Вагнера, Чайковского... да! ты знаешь, ты не посмеешь отрицать, что я создавала! Сколько раз ты сам -- со слезами на глазах -- становился на колени пред моими созданиями?..
Берлога. Кто же спорит, Елена? Кто же спорит?
Елена Сергеевна. И после того бросать мне в глаза упрек, будто я не могу петь музыки господина Нордмана?! Это... я не знаю, как назвать! Это -- каприз! Идолопоклонство пополам с самодурством! Это -- безумие!