-- Нана! Что за цинизм отвратительный!
-- А если я знаю, что больше никуда не гожусь?
Берлога подписал контракт в хороший летний театр и заставил антрепренера пригласить вместе и Надежду Филаретовну. Сразу разбогатели. Надежда Филаретовна не проваливала партий, была вполне прилична на сцене, как актриса. Красивый голос, умная фраза, прекрасная наружность давали ей право на карьеру и без протекции как хорошей рабочей полезности. Но Берлога в театре этом имел даже уже не успех,-- его окружила какая-то бешеная влюбленность публики. Хлынул на счастливца и совсем с головою потопил его страстный океан массовых восторгов, безумие которых растет, как эпидемия, божественно посланная, чтобы обратить избранника своего из человека в бога, а театр -- в идольское капище. Обвинять Берлогу, что он небрежен к жене и забывает о ней, и теперь было бы несправедливо. Работали они вместе, видимая дружба их казалась теплою и тесною. Но -- в искусстве -- скромная тусклая звездочка контральто Лагобер (Надежда Филаретовна ни за что не хотела петь под фамилией мужа и взяла себе псевдонимом ее анаграмму) совершенно растаяла и погасла в могучем заревом сиянии восходящего солнца Берлоги. А в жизни потекла между супругами отчуждающая река общественности -- ревнивая воля искусства и любовь поклоннической толпы, с каждым днем все более широкая, властная, страстно униженная и выжидательно требовательная, с каждым днем все далее отодвигающая берег жены от берега мужа, с каждым днем все выразительнее вопиющая к своему новому рабу-богу:
-- Прежде всего ты мой... И потом -- мой... И опять -- тоже мой... Пусть все в жизни будет для тебя игрушка, потому что сам ты игрушка -- моя!
Все житейские привязанности и принадлежности великого артиста -- иллюзии. Действительна и победна лишь одна его принадлежность: публике, которой он кумир и невольник, учитель и балованное дитя!
Конечно, чуждость, невольно накоплявшаяся между супругами, была замечена чуткою театральною средою. Казалось бы, что жены людей успеха,-- видимые счастливицы, которым бешено завидуют сотни дам, поклоняющихся мужьям их,-- настолько удачно превозвышены супружескою любовью своею, так гордо обеспечены принадлежностью своею герою толпы, что -- уж из недр толпы-то этой никакому, хотя бы самому смелому Дон Жуану или Ловеласу нельзя -- безумно даже -- думать об ухаживании за супругою полубога. Но за кулисами действует другая, более смелая и опытная психология.
-- Душа моя,-- любил повторять старый циник Захар Кереметев,-- когда человек становится любовником всех женщин, у него истощаются ресурсы про домашний обиход, и его собственной жене очень скучно. А когда жене скучно, то кому-нибудь из знакомых мужа будет весело. Когда мужья бесятся от ревности к...-- и он сыпал именами,-- мне, душа моя, хочется успокоить это бедное дурачье, что они отлично отомщены... Этому великому Дон Жуану самому систематически ставит рога его аккомпаниатор. Вон у того Фоблаза сын -- живой портрет нашего контрабасиста. А сей Ловелас, едва успел открыть курсы пения, как его супруга поспешила сбежать с учеником-баритоном.
И красивую Нану Лагобер тоже окружило кольцо мужского негодяйства -- праздных аппетитов, устремленных к женскому телу, предполагаемому одиноким, заброшенным, скучающим, ревнующим... Но и обрывала же этих господ Надежда Филаретовна!
-- Что вы мне сплетничаете подлости о муже? Во-первых, врете. Во-вторых, неинтересно. В-третьих, какое вам дело? На ревность думаете взять? Я, миленький, не консерваторка только что со скамьи.
Так и прослужила сезон недотрогою.