-- Вы меня знаете?
Молодой человек принял вопрос за приглашение подойти, и теперь изгибался корпусом и опирался перстами уже у стола Надежды Филаретовны.
-- Помилуйте. Как же не знать-с? Постоянный ваш слушатель и поклонник. И в Ване, и в Зибеле. Великое удовольствие изволите доставлять...
Усы у него были яркие -- широко выпуклые, рыжие; рот -- яркий, с веселою белизною здоровенных, еще крестьянских, не успевших выродиться в купеческом поколении, зубов. Круглоголовый, круглоглазый, рослый, уже тучный и плотный, он похож был на какого-то двуногого бычка, необыкновенно веселого и самодовольного, что вот как его ни поверни: на племя ли, на мясо ли, а он -- молодая скотинка хоть куда: первый сорт и препородистая.
-- Да, я -- Лагобер... А вы?
-- Потомственный почетный гражданин Амплий Кузьмин, сын Шерстяков... Ежели отсюдова через бульвар повернуть налево, то на углу Мерзляковского переулка будет наш галантерейный магазин... в окружности здешней довольно даже известен. Разрешите присесть?..
Дней десять спустя в листках московской уличной прессы появилось красивое сообщение:
Наши артистические нравы. Вчера, в 11 час. ночи, в известном трактире-вертепе подмосковного села Всесвятского, имела место чудовищная драка, учиненная небезызвестным в Белокаменной молодым коммерсантом, потомственным почетным гражданином А.К.Ш. и легковым извозчиком, бляха No 666, "лихачом" Артемоном Панкратовым. Оба получили довольно серьезные поранения битым стеклом и обломками мебели. Драка возникла в результате семидневного непробудного пьянства и на почве взаимной ревности обоих мужчин к некой г-же Л., "подруге" г. Ш. в его бесшабашном загуле. Со стыдом приходится добавить, что упомянутая г-жа Л. очень знакома публике одной из наших летних сцен как довольно талантливая исполнительница нескольких оперных партий.
Берлога получил телеграмму, письмо, вырезку газетную... Света не взвидел. Бросил успех, сезон, контракт. Примчался в Москву и -- Наны не нашел! Как в воду канула... Единственным памятником ее безумного взрыва достался Берлоге перепуганный, полуопившийся, тяжко избитый, чуть не полоумный, почти с суеверным ужасом, но все-таки влюбленно о Нане вспоминающий, горемычный купчик Шерстяков, который с нею в одну неделю пропил тринадцать тысяч рублей и от которого она сбежала, выпрыгнув из коляски в темную, осеннюю, беззвездную ночь, среди трущобного Ходынского поля...
-- Я умолял ее,-- плакался злополучный бычок,-- я говорил: "Надина! Вы для меня как божество, и все мое состояние -- ваше!.. И если ваш супруг согласится дать вам развод, то я хоть сейчас готов увенчать возникшие наши отношения законным браком". А она мне на это -- без всякого неглиже: "Поди ты к черту! На что мне тебя? Телят, что ли, родить?.." Ну тут мы, обыкновенно, подрались...