-- В той мере, как Надежда Филаретовна? Очень может быть. Клянусь тебе: мне самому часто бывает так тошно и срамно среди всего этого нашего довольства пошлого... от всех этих горшков, статуэток, бронз... от пиджака моего бархатного... от Настасьи великолепной... от поклонников-идиотов... от психопаток развратных... от критики фальшивой и завистливой... до того нестерпимо, что так бы вот взял -- переколотил всю эту мразь, Тарасу Бульбе подобно, и пошел бы именно в Бобков трактир водку пить и, по старой памяти, петь песни с босяками!
-- Однако не идешь же!
-- Так -- не по нежеланию, а по трусости! Хочется, да колется, и маменька не велит.
-- Ага! То-то! Это не трусость, любезный друг, но работа задерживающих центров, способность регулировать свои желания прежде, чем они перейдут в действие. У кого регулятор воли работает -- тот в здравом уме, у кого он слабеет -- тот на пути к безумию. Мир управляется гедоническим знаменателем, милый Андрей Викторович. Если возможная сумма наслаждения ниже его нравственной стоимости, то ожидаемое удовольствие обращается в страдание и стыд, оказывается тебе невыгодным, и ты от него отрекаешься и воздерживаешься, как от безрасчетной сделки. Кто на эту расценку не способен, тот уже вычеркнут из нормы. Разум и совесть у него, значит, банкроты, и не годится он -- для ответственности ни перед обществом, ни даже пред самим собою.
-- Ну да, да!-- перебил Берлога,-- в пословице это -- хоть и перевернуто вверх ногами -- но гораздо проще и короче: "Маленькие неприятности не должны мешать большому удовольствию". О подчинении удовольствия весам задерживающих центров хорошо говорить, ангел мой, с теми, у кого есть добрая зацепка в жизни, есть чем и ради чего волю свою задерживать. Не удивительно, что я в состоянии сдержать в себе босяцкий порыв, когда -- вместо Бобкова трактира -- могу пойти в театр и изобразить Фра Дольчино или Бориса Годунова, что ли. Как искусством-то напитаешься и со всех сторон окружишься, уж оно тебя в жертву хаосу твоему внутреннему не отдаст. Талант может блажить, безобразничать, умалять себя, губить, в грязи влачиться, но -- врешь! от самого себя никуда не уйдет, дороже самого себя ничего не найдет и, в какую пропасть ты его ни кинь, он к самому себе вернется! Ну -- а у бедной Наны зацепок нет и не бывало... Человек с огромными способностями и без всякой в них надобности. Как спокойно жить, как в вине ума не топить, когда сознаешь, что ты -- не ты, а только форма и маска твоя? когда уверена, что вместо крови человеческой по жилам твоим бежит отравленная грязь? когда чувствуешь, что вот-вот вскипит эта грязь и выльется наружу пред всем белым светом?.. Хорошо рассуждать, когда не носишь в себе отравы прирожденной. Вот я вам, Аристонов, давеча говорил, что не хочу и не позволю отдать себя во власть угрозам фатальным. А ведь эта Нана несчастная -- она вся -- воплощенное сознание обреченности! Цинизм висельника, который кривляется, чтобы не так страшно было умирать, а сам тем временем ничего, кроме петли, не помнит и ни во что, кроме петли, не верит.
Он был очень взволнован. Аристонов глядел на артиста с пытливым участием, взор его смягчился.
-- Не тому я теперь удивляюсь и негодую, что она меня бросила и во все тяжкие пустилась,-- говорил Берлога, трепещущий, почти со слезами на глазах,-- а тому, как она, уходя, сохранила еще ко мне теплое чувство какое-то, не возненавидела меня... Знаешь, этою лютою ревностью больного к здоровому, завистью слабого к сильному, обреченного смерти к жизнерадостному. Страшно, милый мой Шмуйло, и оскорбительно, должно быть,такому вотчеловеку, как Нана, который жизнью-то, будто болотом зыбким бредет и ужаса полн, что -- сам не знает где, но непременно вот-вот провалится,-- обидно и горько ему, думать надо, жить рядом с фанатиком этаким, буйволом самоуверенным, как твой слуга покорнейший. Я, как нашел дорогу свою, так и попер по ней дроволомом беспопятным. Как ощутил силу свою, так и вознадеялся на себя паче, чем на Господа Бога в небесах. Я да мое вдохновение, и -- сам черт мне не брат, и все города взяты, и все крепости -- наши! Я, когда за что брался, то даже мысли такой в себе не допускал, что это у меня может не выйти. И все выходило. А Нана насчет себя не то что веры -- даже иллюзии никакой не в состоянии сохранить хотя бы на полчаса времени... Какой материал богатейший пропал! Певица... актриса... женщина... умница... Ничего не вышло!
Аухфиш. Потому что была лентяйка... совершенно распущенный человек!
Берлога. А что такое лень? У кого -- болезнь, усталость организма, недоразвитость физическая. Скольких лентяев я знавал, что, пошагавши железа либо мышьяку да сосновым лесом либо морем подышав, бодрость, подвижность и охоту к деятельности обретали. А у кого -- именно вот отсутствие веры в себя, в призвание свое, в надобность и красоту того, что взялся делать. Людей без лени нету. И я, и ты, и вот он, Аристонов,-- каждый ленив по-своему. Меня еще сегодня моя Настасья лежебоком ругала. Уж на что живая машина Мориц Раймондович Рахе, на что дисциплина воплощенная Елена Сергеевна Савицкая, а я убежден, что и они лень знают... Лени чужд только излюбленный труд. Какого-нибудь Фра Дольчино репетировать я не ленив. Ты человек больной, слабый, а торчишь в типографиидо пяти часов утра, ныряешь в корректурах, как жучка -- в рыхлом сене, что в волнах, скипидарными ароматами почки свои разрушаешь, потом человеческим легкие свои отравляешь... Веришь, что дело делаешь, понимаешь его, любишь,-- ну и труд не в труд, и тягость не в тягость, и на здоровье наплевать. Этак, брат, работать -- первое наслажденье в мире. Лучше, чем любимую женщину целовать. Потому что поцелуи надоедают и приедаются, а излюбленный труд пресыщения не знает. Оттого-то, должно быть,-- засмеялся он,-- женщины и ревнуют так часто нашего брата к призванию... Много баб я любил, а все же ни одной настолько, чтобы ради нее репетицию пропустить, либо к спектаклю опоздать, либо на сцене о ней думать и помнить.
Берлога умолк, куря и шагая.