Он сел верхом на угол письменного стола своего и обратился к Аристонову:
-- Вам Надежда Филаретовна показалась сумасшедшею?
-- Нет. Не больше, чем всякий пьяный человек.
-- То-то вот и есть. И никто из нас ее сумасшедшею не видал. И, когда трезвая, так-то она всех нас, умников, логикою своею вокруг пальца вертит...
Аухфиш перебил:
-- Lucida intervalla! Folie raisonnante! {Светлые промежутки! (лат.). Проявления здравого смысла! (фр.)} Наука это противоречие давно разрешила, меня им не убедишь.
Берлога даже сморщился.
-- Ах, оставь! Наука!.. хороша наука, которая до сих пор не придумала для больных своих ничего кроме тюрем! И вся-то медицина -- знахарству сестра родная, а психиатрию уж и вовсе -- будто ведьма в остроге от тюремщика родила... колдовство пополам с неволею! Якобий прав, Самуил Львович. Психиатрия еще не выучилась лечить душевнобольных. Покуда она умеет только оберегать от них общество здоровых. Так оно и есть. Вот мы битый час спорим о том, чтобы посадить Надежду Филаретовну в желтый дом. И оба отлично знаем, что желтый дом ее не вылечит, но убьет. А все-таки спорим, будто и впрямь собираемся лечить ее, будто преследуем и соблюдаем ее пользу. Ерунда, брат! Запереть Надежду Филаретовну значит не ее лечить от сумасшествия, но меня -- от нее. Значит -- забрать с улицы человека, неприятного и конфузного для великолепного господина Берлоги, и запереть его в одиночное заключение, подальше от глаз и языков человеческих. Ну нет! Мучить человека неволею только за то, что он воплощает в себе мой стыд и страх пред обществом, я не в состоянии, хотя бы Нана даже и впрямь была сумасшедшая. А я в ее безумие не верю и никогда не поверю.
-- Сам ты после того сумасшедший!-- проворчал Аухфиш.
Берлога подхватил: