-- Учись! Не ленись!-- вечно мы, русские артисты, слышим припев этот. Я -- Андрей Берлога, за мною двадцать лет успеха и славы, мы с Лелею Савицкою и Морицем Рахе создали театр, который даже враги наши считают поворотною вехою в музыкальной драме, народилась целая школа артистов, которые мне подражают, меня повторяют, по моим тропам плетутся, по пятам следуют. А между тем разве я, Андрей Берлога, не читаю о себе иной раз даже и теперь умных рецензий, что, конечно, мол, хорошо, но -- "школы Берлоге недостает,-- ах, если бы Берлога учился смолоду!.." И не думай, чтобы враги, нет, бывает, что очень благожелательные ко мне люди пишут. Поучился бы... у кого? чему?.. Да если мне укажут маэстро, способного показать мне в искусстве моем что-нибудь новое, чего я не знаю, не умею, о чем не догадываюсь,-- я брошу все и поеду к нему, как послушник, хоть в Патагонию, хоть на Мыс Доброй Надежды. Да вот -- нету таких!.. Искал я в свое время, ломал дурака, платил деньги и делал рекламу разным шарлатанам или маньякам своей методы. В Милане, в Париже, в Вене -- всюду найдутся господа, хвастающие, будто мне уроки давали и партии со мною проходили... Черт бы их брал... Я не препятствую, пусть их воображают. Мне ничего, а им -- удовольствие.
Аухфиш усмехнулся.
-- Теперь начнется отрицание школы и погром традиций.
-- Ошибаешься. Я и школу признаю, и с традициями готов почтительно раскланяться. Но что такое в искусстве школа? Результат технического опыта, выношенного поколением отцов. Прошлые поколения пришли к убеждению, что вот такие-то и такие-то знания необходимы сыновьям и внукам, сочинили соответственные программы, а сыновья и внуки обязаны ходить по мытарствам программ сих, дондеже не прослезятся. Я не спорю, что сие хождение отчасти помогает, и вовсе без технических азов -- нельзя. Но, милый мой, искусство -- жизнь, а не программа. Идти в искусство со школою, без своей творческой идеи -- это все равно что рассчитывать, будто устроишь и проживешь жизнь по гимназическому аттестату зрелости. Учись! Да я всю жизнь свою только и делаю, что учусь -- от каждого человека, в каждую минуту... Ха-ха! я к тому, в ком вижу что-нибудь для искусства своего,-- как банный лист, прилипаю, и никакого у меня пред таким человеком самолюбия нет. Меня, други мои, трели кафешантанный куплетист выучил... безголосый, глупый, гнусный, но секрет трели ему дался -- что твоя птица соловей! Я с ним в Нижнем две недели путался, покуда не перенял. Зато теперь, пожалуй, один во всей Европе из баритонов-то, могу трелить классическими секундами, у других, кого ни слыхал из знаменитостей, трель облегченная -- на терцию тянет. У меня смолоду переходные ноты туго звучали, то есть не было в них общей свободы моей: пение говорить должно каждым звуком, вот так же просто, как мы сейчас разговариваем,-- а тут -- слыхать усилие, выпеваю, "ноту беру", "пою"... Ни Эверарди, ни Котоньи, ни Ронкони, покойник, ни Буцци, ни Ламперти, никто не мог мне показать, как это избыть. Даже не понимали, чего я хочу, чем еще недоволен: звук, мол, и без того, ягодка,-- самый ядреный. А избавили меня от беды моей люди, которые даже и не узнают никогда, что моими учителями были. Муэдзин в Константинополе -- десять дней лишних я там прожил, чтобы слушать его вой с минарета,-- да разносчик-ярославец... Мы с Наною тогда в летней оперишке одной служили... Местечко дачное, бойкое... Он -- разбойник -- бывало утром и вечером заливается по улице: "Малина, клубника садова! Вишня володимирска крупна!" А я за ним! а я за ним!.. Аж соседей всех мы озлобили. К мировому тянули...
Аухфиш засмеялся. Улыбнулся даже и хмурый Аристонов.
-- Смейтесь!-- вторил им сам Берлога.-- А я этой вишне володимирской и клубнике садовой обязан тем, что Мусоргского исполняю, Бородин у меня выходит, Римский-Корсаков... да!.. Ты послушай: наши школьные, дипломированные, в хроматизме западном плавают рыбками в воде, потому что это -- школьная дрессировка, триста лет заведенная, а чуть диатоническое письмо, это всемим не по нутру, и голоса у них дурацкие становятся, неуклюжие, точно слепнут. Только я да -- представь себе!-- этот болван безголосый, Ванька Фернандов, и выручаем. Он -- потому, что в консерваторию из дьячков попал, а я -- ради этой штуки -- весь обиход усерднее всякого семинариста вызубрил. Хоть в попы меня ставь,-- лицом в грязь не ударю. В Симоновом монастыре, в новгородской Софии, в лавре Киевской десятки служб выстоял, на клиросах подтягивал, по единоверческим церквам крюковые напевы изучал, с раскольничьими попами водился, стихеры у них перенимал... Римский-Корсаков написал хор целыми тонами на одиннадцать четвертей. Невообразимо. Все чуть языков не сломали, горла не вывихнули. Со злости, на смех ему пели: "Ни-ко-лай Ан-дре-е-вич с у-ма со-шел. Ни-ко-лай Ан-дре-е-вич с у-ма со-шел!.." А мне это -- как стакан вина выпить. Меня, брат, не удивишь. Я в голодный год в Самаре купцам-староверам пел на одиннадцать четвертей-то -- по ихнему напеву -- "Велия радость в мире показася",-- так они мне с утешения духовного двадцать пять тысяч на бесплатную столовую отсыпали!.. Ха-ха-ха!.. Вот что называется для артиста учиться, государи вы мои милостивые! Ты голосом живую правду слови, звук жизни поймай и публике подай. А ездить на "усовершенствование" к Маркези да Ронзи там всяким, Мельхиседекам и Решке, это -- не учение, но поиски клейма,-- хвоста авторитетного, за который держась, можно выползти в карьеру. Да! В карьеру, а не в искусство!
Кто в состоянии научить тебя понимать музыку, если у тебя в душе -- нет ей живого, неотдыхающего эхо? если твое сердце не дрожит и не пылает навстречу музыке естественным отзвуком тех самых вдохновений, из которых она родилась? если нет в тебе способности и потребности мыслить звуком? если мелодия для тебя -- лишь механически выстроенный частокол красивых нот, а гармония -- удачно разрешенная математическая задача? Ходить по сцене, вырядясь в исторический костюм, и красивые ноты приятно и точно из себя испускать, в определенной тональности, указанной мере и предписанном напряжении звука,-- не великая мудрость: недаром же оперные труппы кишат дураками... и есть презнаменитые! Французы вон даже и поговорку выдумали: bête comme un ténor! {Глуп, как тенор! (фр.)} A вот убедить каждого человека в зале, в оркестре, на сцене и, наконец, самого себя, что -- в таком-то музыкальном сочетании звуков -- ты Дольчино, а в таком-то -- Борис Годунов, а в этаком-то -- Вотан или Альберих,-- на подобное внушение -- шалишь!-- не вышколит тебя никто, если ты сам пламени Фра Дольчино, совести Бориса Годунова, провидения Вотанова и злобной горести Альбериха не в состоянии внутренним чутьем своим коснуться, в зеркале сердца своего отразить их, переболеть ими в течение вечера того, покуда будут литься звуки, их выражающие... Сказать ли тебе, как я однажды был счастлив -- настоящий, высший суд о себе услыхал? В вагоне с купчиком каким-то проезжим разговорился. В лицо он меня не знает... "У вас,-- говорит,-- в городе опера очень хороша. Слушал я "Онегина",-- превосходно. Особенно сам Онегин хорош..." -- "Кто такой?" -- спрашиваю. Отвечает: "А, право, не знаю. У меня,-- говорит,-- правило -- в афишу не смотреть, чтобы действующих лиц фамилиями актеров от себя не загораживать. Вижу, что по сцене живой Онегин ходит... ну вот как есть такой, как его Пушкин и Чайковский воображали,-- с меня и предовольно..." Да! Вот это лестно, вот это хорошо!.. Онегин, а не Берлога в Онегине!.. Так бы всегда! Это хорошо!
Учись! Да когда же мы не учимся? Я не говорю уже о чисто музыкальной стороне дела. У кого еще учиться может артист, тринадцать лет работавший на первых партиях под руководством Морица Рахе, в общем ансамбле с Еленою Сергеевною, со Светлицкою, с Машею Юлович? Где они, эти профессора-боги, которые на себя смелости возьмут, будто они лучше нас знают, что от артиста надо Бетховену, что Вагнеру, что Глинке и Бородину, что Нордману?.. А от жизни -- мы каждую минуту учимся... По крайней мере, смею говорить за себя... за Лелю... за новую гордость нашу -- эту Лизу Наседкину... Учимся сознательно, учимся бессознательно. Не беспокойся: все мы -- непрерывное наблюдение, неутомимая переимчивость, постоянная проверка вооружения своего -- идейного и технического. Ни один штрих, нужный и подходящей мне, не проморгаю: иной раз и сам не замечу, как он в меня влезет и моим станет... Едва мелькнул,-- ан, вот он,-- уже схвачен, тут уже... Эти вещи, брат, иногда почти пугают. Привычка наблюдать механически работает даже в такие важные и ответственные моменты жизни личной, что потом -- как вспомнишь -- чуть не совестно делается, что -- никак, мол, я непосредственно-то и шкурно ничего уже воспринять не могу? Никак, у меня всякое впечатление через актерскую призму проходит,-- годится ли для театра? Никак, во мне лицедей совсем уже проглотил человека, и жизнь ко мне достигает теперь только сквозь стенку художественной рефлексии? Помнишь у француза какого-то -- Гонкура, что ли,-- актрису Фостэн? У нее любовник умирает, она от горя сама не своя, а лицом механические гримасы его повторяет, старается запомнить для сцены: мимический материал!.. Сотни раз я себя ловил на подобных штуках... Вон -- сейчас -- Аристонов, убить меня приходил...
-- Что такое?
Аухфиш приподнялся с тахты, на которой лежал, недоумевающий, думая, что ослышался. Сергей только голову поднял и внимательно уставился на Берлогу расширенными глазами, засверкавшими удивлением и любопытством.