Но Риммер и в том ее успокоил, продолжая:
-- Лучше нашего места нашел. При Силе Кузьмиче -- что-то по комиссионной части. В разъездах быть.
Несколько удивляло и даже, пожалуй, обижало Елизавету Вадимовну, что, исчезая из города невесть куда с тою же внезапностью, как в город явился, Сережка не нашел нужным проститься с нею. Но в ушах ее памятно звенели значительные, торжественные слова, сказанные Сергеем тогда -- на спектакле,-- при последней встрече за кулисами. И, когда вспомнила, ей казалось правдою то, во что хотелось верить, чтобы была правда. Мечталось, что Сергей в самом деле отступился от нее... рушились дикие, потерявшие естественность отношения, рабскую -- в конце концов -- принудительность которых скрашивала только, распаляемая по старой памяти чувственность... последний призрак прошлой грубой сказки растаял... она свободна... И уж теперь-то -- шалишь! в другой раз старый дружек ее врасплох не застанет и не подманит. Она сумеет застраховать и обезопасить свою свободу. Если вернется Сергей и слову своему изменит -- опять закапризничает и попробует лапу на нее положить,-- так она против этой лапы такую другую мужскую лапу подготовит, что -- ни обойти ее, ни объехать, будто шлагбаум на большой дороге. Надежда развязаться с грубою тайною давно опостылевшей, выцветшей, насильной, искусственной любви была настолько соблазнительна и радостна, что Елизавета Вадимовна даже мечтать выучилась... Пожалуй, немножко жаль было Сережки как мужчины, с которым по временам приятно было отвести -- если не душу, то тело. Добродетельная роль театральной Жанны д'Арк, как прозвал Наседкину восторженный Мешканов, утомляла Елизавету Вадимовну и надоела ей страшно. Невыносимо наполнять лицедейством всю жизнь свою, чуть не двадцать четыре часа в, сутки. У Наседкиной совершенно не оставалось времени для отдыха -- чувствовать себя собою самою. За кулисами -- либо скучная замкнутость неприступной весталки от искусства, либо -- с теми, кто "свой", вроде Мешканова,-- напускная веселость и ласковость доброго, славного, бесполого товарища. Вокруг восходящего светила, конечно, быстро сложилась партия поклонниц и приверженцев. Назревали уже для нее общие клички. Самой Наседкиной, Мешканову, ее первосвященнику, и Светлицкой, ее великой жрице, очень хотелось, чтобы к группе этой привилось название "молодой". Тем более что она составилась, по преимуществу, из начинающих и вторых артистов, маленьких служащих, неудачников-музыкантов, которые почитали себя в несправедливом загоне у дирекции, а потому имели зуб на "стариков" труппы вообще и на самое Елену Сергеевну Савицкую -- в особенности. Но Ванька Фернандов упорно звал партию Наседкиной -- даже не по ее имени,-- "Санькиной командой", бесцеремонно указывая таким образом, из какого корня сие древо раздора произрастать пошло... Вне театра -- либо непрерывная смена любопытной поклоннической толпы из публики и прессы, на каждого и каждую из которой надо потрафить, показавшись умною, милою, приятною, очаровательною; либо отрекающаяся от личности работа над ролями; либо -- искусственно-восторженный, притворно-стыдливый роман с Берлогою: мещанская льстивая комедия сантиментальной одалиски, грустно покорствующей своему обожаемому султану. Елизавета Вадимовна десятки раз упрекала себя, что выбрала для завладения Берлогою именно этот утомительный и приторный тон, но -- делать было нечего, менять поздно: рыбу тянут из воды на том крючке, на который она попалась...
-- Я была птичка... Теперь -- нет... съел птичку...-- шептала она, отдавшись Берлоге в первый раз.
-- Ну кой черт? Не шестнадцать же вам лет!-- грубо прикрикнул он, но был сконфужен.
Из всех грешников всегда наиболее смущенный -- тот нечаянный, который сам не понимает и себе отчета дать не может, как его занесло в грехопадение. Втайне -- наедине с совестью своею -- на дне души -- Берлога питал смутное подозрение, что совсем не он съел птичку, а скорее как будто птичка его съела. Но это -- трагикомическое положение, которого не выносит мужской ложный стыд. Позиция Иосифа Прекрасного перед женою Пентефрия уже сама по себе достаточно нелепа, но сорокалетний Иосиф Прекрасный, не успевший от жены Пентефрия отбиться,-- совсем опереточная фигура. Да и кто же говорит женщине подобные вещи? А Елизавета Вадимовна долбила про свою птичку ежедневно, ежечасно, с упорством и уверенностью дятла, лазящего по сосновому мачтовику, и додолбилась-таки до того, что Берлога наконец в птичку поверил и -- опытный-то, старый, избалованный сердцеед!-- серьезно вообразил себя, если не погубителем, так обольстителем не весьма молодой и очень мало красивой девицы, которая ему -- физически -- даже никогда и не нравилась. Наседкина хорошо видела это и понимала и, может быть, обижалась бы, если бы сама была влюблена в Берлогу. Но чувства ее к великому артисту втайне напоминали те, что турист на горах испытывает к своему верному альпенштоку. Очень приятно, что есть в руках этакая изящная, крепкая, упругая штука, с помощью которой скачешь через расселины и взбираешься на крутизны,-- Боже сохрани, чтобы она потерялась или сломалась!-- можно даже привыкнуть к известному альпенштоку, держаться всегда его одного, в руки не брать другого. Но -- не влюбляются же в свой альпеншток, не пламенеют же к нему страстью! Это обстоятельство, что -- как мужчина -- Берлога ей не слишком нравился и самочий интерес к нему ее не одурманивал, очень помогло Елизавете Вадимовне в игре ее. Она вела свою линию тонко -- не к тому чтобы влюбить в себя Берлогу, но -- чтобы при помощи мифа о съеденной птичке укрепить свою дружбу с ним в отношении обязательного и неразрывного союза. Свидания любовников очень скоро стали престранные. Елизавета Вадимовна сидит за какою-нибудь работою дамскою, а Берлога -- огромный и громоздкий в комнате, точно вдвинутый с площади собор,-- без умолка разглагольствует, склоняясь в синей тужурке своей, куря и обставляя столы окурками,-- обо всем, что только роится в любопытном, цепко хватающем впечатления, как губка, всасывающем образы, мозгу его. Развивается бесконечным кинематографом каким-то пестрое слово "о Байроне и о матерьях важных", споткнется об остроту, свернет в анекдот, перекинется в воспоминания, перебьет тему и перельется в новое русло, анализирует роль, расскажет прочитанную статью, недавний разговор, уличную встречу... Елизавета Вадимовна слушает внимательно, покуда ее интересует, искусно делает вид внимания, когда перестает интересовать,-- часто отрывается от работы и провожает шагающего Берлогу серыми расширенными глазами, полными большого, подчеркнутого, требующего быть замеченным восторга. Иногда, в паузе, она громко шепчет: -- Как это хорошо! как верно!
-- Вот метко сказано... как сильно!
-- Право, никто не умеет определять факты полнее и глубже, чем ты, Андрюша!
-- Вот об этом я всю жизнь думала и не могла понять, а теперь -- сразу и вполне поняла... Ты, Андрей, удивительный популяризатор!
Берлога, проходя, погладит бедную птичку по светло-русой голове,-- "съеденная птичка" поймает его руку и поцелует.