-- Пожалуйста, молчите! Если вы ничего не знаете, не понимаете, то и молчите!
-- Лиза! Что это за язык?
-- Да -- когда пристаете без всякого смысла... Аннушка!.. Гадко!
-- Довольно же! Вы пьяная будете! Нам сейчас дуэт петь.
-- Затем и глотаю дрянь эту, чтобы спеть. Если меня мутит? Что же вы -- хотите -- чтобы меня среди дуэта на сцене вырвало?
Кое-как допели... ЕлизаветаВадимовна блеснула двумя-тремя великолепными фразами, но цельности не было, финалы были скомканы. Публика, очень расхоложенная, разочарованная в обещанных печатью и слухами наслаждениях, принимала оперу хорошо, но без прежних восторгов. Берлога был в отчаянии. Он даже избегал встречаться с Нордманом, боясь прочесть в глазах его горький упрек. От Елены Сергеевны Берлога прямо-таки прятался. Так-то спеть отнятую от нее партию, конечно, и она могла бы,-- да, пожалуй, еще получше.
"Вот оно когда оказалось-то,-- горестно думал Берлога,-- что я был прав, и успех "Крестьянской войны" строится на Маргарите, а не на Фра Дольчино. Стоило Лизе ослабеть,-- и опера выцвела... Ах ты несчастие! Написал же, черт, этакую махину!"
Возвратясь домой после спектакля, Наседкина,-- больная, расстроенная, едва дышащая,-- нашла письмо вечерней почты со штемпелем из Казани. Рука была -- Сергея. Она изумилась и испугалась. Сергей -- после первого представления "Крестьянской войны" -- вот уже недели три -- не показывал к ней глаз, ее к себе не звал, вообще не давал о себе ни слуха, ни вести. Как-то раз Риммер сообщил ей:
-- А ваш протеже нас покинул... Очень жалею: превосходный был парень...
Это ее нисколько не удивило. Она давно знала, что все службы Сергея так кончаются: поработает недели две-три, потом надоест ему, и -- исчез... Только с досадою подумала: "Опять придется возиться -- устраивать чертушку моего!"