-- Где уж! Вы, гений наш, несравненны и незаменимы!.. А следовало бы. Хотя бы уже за то, что вы Лелю Савицкую всегда любили больше, чем меня!
Когда Елизавета Вадимовна впервые встретила Печенегова у Светлицкой, ее даже в сердце толкнуло.
-- Вот чудеса... Совсем бы Сережка мой!.. Только что молодой очень... и барин...
И в ней шевельнулось что-то вроде зависти к Светлицкой: старуха, а сумела "приспособить" себе подобного молодца! Что амплуа Печенегова при старой актрисе -- не столь ученическое, сколь амурное, Елизавета Вадимовна, зная нравы профессорши своей, нисколько не сомневалась.
На журфиксах пили необыкновенно много чаю с печеньем и вареньем,-- вино подавалось только для Берлоги да Мешканова,-- говорили о предметах модных и умных, непрерывно сплетничали и очень гордились тем, что эти изящные и чинные собрания, столь полезные для ума и сердца, не похожи на безалаберные "оргии" у Машеньки Юлович, где, хоть до белого света просиди, слова путного не услышишь: не пьют так играют, не играют так дурачатся, точно дикарские дети.
-- Юродство какое-то!-- хихикал Дюнуа.-- Недавно затащил меня туда идиот ваш, армяшка Самирагов... ему, бурдючнику, лестно, что там кахетинское ведрами хлебают... не он ли и поставляет еще? Поди, самому бутылка анилину этого копеек восемь обходится с посудой, а Машка-дура полтинник платит... хи-хи-хи!.. Приходим: зрелище!.. Шулер этот клубный, Ванька Фернандов, посреди гостиной на полу в шубе лежит, будто покойник, а остальная компания -- старый мул Ромка Фюрст, Тунисов, подлец безголосый, Бергер, хормейстер наш бездарнейший... н-ну и другие -- замялся он, потому что как раз вошел Берлога,-- ходят вокруг него гусем, со свечами в руках, и отпевают мертвеца -- заунывнейшими голосами орут хорал этакий остроумный:
Жил-был на свете Шуберт,
И шубу он носил:
За то он звался Шуберт,
Что шубу он носил!