Дюнуа нисколько не смутился. Он от Берлоги на веку своем и не такое принимал: только бит не бывал, а слова летали всякие.
-- Ах, вы с Хлебенным? -- протянул он с ударением,-- ну это, конечно, дело десятое. У лысого борова денег много, ему кармашки почистить и Бог велел.
Набрал со стола сладких сухариков и невинно ушел со стаканом чаю в скромный уголок, рядом с Печенеговым,-- прихлебывать и жамкать с наслаждением ребенка чистого: на душе его было светло и радостно,-- успел-таки довести до белого каления ближнего своего!
Елизавета Вадимовна при подобных разговорах безмолвствовала, держала очи потупленными и только горела женственным румянцем стыда и возмущения за человечество да скорбно поглядывала на Берлогу: вот видишь, мол, с какими дрянными людьми ты водишься, в каком недостойном обществе вращаешься! как же мне не беспокоиться о тебе, не страдать за тебя всею гордостью и всею любовью моею?
Печенегов -- со своею победительною улыбкою, в веселом сиянии ласкового взгляда и солнечных кудрей -- наклонился к Дюнуа с тихим вопросом:
-- Отчего Андрей Викторович рассердился на вас? Они родня или в дружбе с господином Нордманом?
Господин Дюнуа посмотрел на него светлыми глазами и -- не замедлив -- брякнул экспромтом:
-- Просто,-- оба педерасты!
Сказал -- и даже сам своим вдохновением озадачился, кажется. Но господин Печенегов совершенно удовлетворился.
-- А-а-а! вот что...